- 18+
Раздавая нам балльники [1]за 2-ю пересадку, «Воронья Головка» насмешливо закончил: «и 27-ой, по-следний… родителям на утешение, решительно развратившейся лентяй…» − и пустил веером через весь класс, ко мне. Балльник метко попал мне в руки, и жирное «27» неотвратимо удостоверило, что я решительно развратился.
− Не всем, конечно, быть Соколовыми… сколько кому отпущено… − продолжал «Воронья Головка» долбить меня носом в голову, − но мог бы и постараться… хотя бы пред-последним!..
− Захотел бы − и первым был! − вызывающе крикнул я.
− При общем смехе, надзиратель пригрозил вызвать меня на воскресенье.
Ничего удивительного не было: я не учил уроков, читал запоем и писал исторический роман из жизни XVI века. Роман начинался так: «Зима 1567 г. выдалась лютая, какой не запомнят старожилы: налету замерзали галки.
В один из дней января, когда термометр показывал 40 гр. мороза, по сугробам Замоскворечья пробивался вершник с притороченной у седла собачьей головой и метлой. Читатель догадывается, что это был опричник. Встречные шарахались в подворотни, а почуявшие запах собрата псы яростно завывали по дворам…».
Дома сестра сказала ужасным шепотом:
− Боже мой, ка-ак ты па-ал!..
И начала наставление о выработке характера, иначе я потеряю уважение окружающих и докачусь до Хитрова рынка, как Евтюхов, стоящий в опорках у Никиты Мученика, против Межевого Института, который он кончил с золотой медалью! Я сказал, что вот же, и с золотой медалью… Но она не дала сказать:
− Да… но с тобой будет еще хуже! Ты превратишься в жулика и, может быть, даже в каторжника!..
Я представил себе, как меня гонят по Владимирке, в кандалах, и все грустно качают головами: «и за что пропал! Из-за каких-то аористов и «пифагоровых штанов!».
В заключение, она велела мне прочесть книги, которые меня подымут, − знает по опыту: «Характер», «Самодеятельность» и «Труд» − Смайльса. Я прочитал их залпом. Она не поверила и стала спрашивать. Я отхватил ей примеры, как люди погибали, но, выработав волю и характер, поднимались на высоты славы. Она смягчилась:
− То-ник… если ты только захочешь, ты не только не погибнешь, а сделаешься человеком и полезным членом общества. Ну, постарайся за 3-ю пересадку… ну, хоть 15-м!..
Я сказал, что буду 10-м даже, только трудно по математике, и еще с этим проклятым немцем, который мне никогда не ставит больше двойки. Она сказала, что по математике мне наймут репетитора, а по-немецки займется она сама. Она, сама?!.. Она начнет с самого начала, по Кайзеру… с «рычание льва устрашает человека»!..
− Да, мы начнем с самого начала, за все классы, и ты увидишь! А это твое маранье… − и она показала мне тетрадку с моим романом, − помни: я изорву в клочки, если ты не поправишься.
Я поклялся, что буду даже 8-м, − «только, ради Бога, не разорви!..»
Зять, межевой, привез инженера Евтюхова, прямо от Никиты Мученика, велел сводить в баню, поприодеть, − «и за четвертной этот гений сделает из него самого Лобачевского!». Смущенный я смотрел на смущенного тоже Евтюхова: этот, низенький и широкий, в опорках, с клочьями ваты, вылезавшей из грязной кацавейки, с напухшими глазами, головастый, курносый, лысый, похожий на Сократа… − инженер с золотой медалью? ге-ний?!..
Начал он непонятно, с самого трудного: с «задачи о курьерах». Я взмолился, но он прохрипел мрачно: «это моя система! Я потащу тебя в необъятные сферы мысли, и ты познаешь великое блаженство!».
Я смотрел на его необъятный лоб, на котором дышала жила, в виде алгебраического знака − радикала.
И он так потащил меня, что математика стала для меня блаженством.
− Жизнь…, − хрипел он, обдавая меня застрявшим в нем духом перегара, − грязь и свинство. Уйдем из нее в необъятные сферы мысли! − тыкал он в воздух циркулем. − Какая красота, когда точка… мыслимая точка, проецируется в своем движении… пронзает бесконечность… молнией!.. Мы поднимаемся до геометрии в пространстве, через полгода − к Лобачевскому!..
За Святки я одолел все трудности. Евтюхов сказал: «ты наш брат! Ты а-ри-хмед пока, но через месяц станешь и Архимедом!» Через месяц он пошел за папиросами в лавочку и пропал.