Вот однажды подступили они к нашему клубу целым войском. Несколько команд. Впереди — капитаны. А за ними — беки, форварды, инсайты, хавбеки — вся футбольная братия! Загорелые, мускулистые, в трусиках, в бутцах — здоровенные дяди! А нас — всего четверо. Решало обороняться. Заперлись изнутри в сарае, ждем, что дальше будет. Подошла футболисты и заорали:
— Вылезайте, воро́ны!
А мы их не пускаем. Обозлились наши неприятели, забарабанили кулаками в двери:
— Вылезайте, а то гнездо ваше разорим!..
А мы им сверху:
— Ло-о-одыри! На готовое пришли? А когда чистить, так вас не было?
Таким манером воевали они с нами до вечера. Не сдались мы.
На второй день — та же история. А потом мы рассказали об этом в комсомольской организации. Учиться, мол, не дают футболисты. Не драться же с ними! Их вон сколько, а нас — четверо. Заступился за нас комитет комсомола. Унялись футболисты, хотя и остались нашими врагами на все времена. Ну, и мы со своей стороны тоже не упускали случая отомстить футболистам.
Однажды на футбольном поле был матч. Играли наши футболисты с московской командой.
Все поле было полно зрителями. Играл духовой оркестр. Нашим футболистам, что называется, «везло»: они обыгрывали москвичей. И были поэтому важные, как индюки. Очень гордились. А зрители в ладоши хлопали:
— Ай да наши!
Вот тут-то пришло нам в голову: испортить футболистам праздник. Пусть позлятся! Сказано — сделано. Мы дождались конца первого тайма и, пока футболисты отдыхали, принялись за дело.
Нужно было перетащить наш старый самолет с прежнего моста на новое — в «клуб летчиков». Нужно сказать, что к этому времени самолет кое-как починили. Летать-то он, понятно, все равно не мог, но вид у него был приличный. Его заштопали, покрасили, приделали крылья и все медные части начистили кирпичом до блеска. Мало того, городской шофер Вася Червяков починил у самолета мотор, и он заводился. И при этом из него валил черный-пречерный дым с таким треском, что земля дрожала, а городские собаки выли от страха…
Вот мы и потащили наш самолет прямо через футбольное поле в наш сарай.
Едва только мы показались, как все, кто был на поле, побежали навстречу.
— Летать хотят! Летать! — кричали зрители.
Музыканты бросили играть и тоже бежали к нам.
Через минуту у футболистов ни одного зрителя не осталось. Все перебежали смотреть нага самолет.
А футболисты, обозленные, бегали по полю одни-одинёшеньки.
Вот вам и «воро́ны»!
С той норы жизнь наша стала спокойнее.
Планер строили всё лето. Мне доставалось трудно. День бывало плотничаешь в артели, а вечером отправляешься в клуб и вместо отдыха выпиливаешь и выстругиваешь планерные части. Очень уставал.
Частенько и ночью работать приходилось. А летние ночи короткие. Не успеешь оглянуться — уже рассвет. Где же тут спать! Заберешься на чердак, часок-другой вздремнешь на койке — и уже вставать пора. Когда начался монтаж планера — самое интересное в его постройке, — я взял отпуск в артели и почти две недели не вылезал из «клуба летчиков». Утомился я и здоровье расстроил. Голова стала кружиться.
Я всё крепился и ничего не говорил Павлу Ивановичу. Узнает — прогонит домой отдыхать.
Но однажды не уберегся: так заработался, что свалился без памяти у своего верстака и уснул. Меня отнесли домой.
Когда разбудили, увидел Павла Ивановича. Он был сердитый.
— Лежи в постели, пока доктор не разрешит встать, — сказал он, по-военному чеканя слова. — Если без его разрешения заявишься в клуб, исключу из кружка…
Дисциплина у нас в кружке была строгая. Ослушаться нельзя.
— Есть, — ответил я Павлу Ивановичу печальным, но покорным голосом.
Во время болезни Павел Иванович каждый день приходил ко мне и подробно рассказывал, как идет монтаж планера.
Когда я поправился, он был почти совсем готов.
Опять наступила осень. В нашем «клубе летчиков» шли последние приготовления к отправке планера в Крым на состязания. В этот раз мы надеялись, что «Нарофоминец-2» с честью выдержит все испытания.
Вместе с планером должен был поехать и я. Это право я получил за отличную работу. Когда члены кружка решали, кого послать в Крым, все назвали мое имя.
Понятно, для меня это было большой радостью. Еще бы: увидеть знаменитых летчиков, планеристов, конструкторов, разговаривать с ними, видеть, как они летают… А там, может быть, и сам поднимусь в воздух, полетаю хотя бы пассажиром.
Кроме того, сама поездка в Крым тоже казалась интересной, заманчивой. Увижу море, горы, купаться буду, виноград кушать… Словом, от радости я, как говорится, земли под собой не чуял.
И вдруг незадолго до отъезда в Крым меня позвал к себе Павел Иванович.
— Слушай, брат Павел! — сказал он, пытливо заглядывая мне в лицо. — Новость. Специально для тебя.
— Какая, Павел Иванович?
— Тебе очень хочется ехать в Крым? Скажи по совести!
— Конечно… очень! — И сердце мое забилось в тревоге. «Неужели почему-нибудь нельзя поехать?» — подумал я.
Павел Иванович достал из кармана какую-то бумажку, помахал ею перед моим носом. Словом, подразнить вздумал.
