Как я вам нравлюсь теперь? полностью

– Видимо, мне просто снова нужно стать несчастной, – делано рассмеялась я в попытке рассеять завесу искренности. Остальные вежливо похихикали. Интересно, что помощница редактора скажет своим друзьям обо мне («Лучше не встречаться со своими кумирами. Она такая стерва. Я совсем не так себе ее представляла»). Я поскорее подняла на нее глаза и сказала:

– Прошу прощения. Дело в том, что я и правда была несчастна. О публикации я и не думала, просто начала писать.

Но ведь я и сейчас несчастна, поняла я. И при этом ничего не пишу…

Она вспыхнула.

– Нет, это вы меня простите! – затараторила она. – Я спросила не подумав. Я ведь столько раз читала вашу книгу, и вы так честно пишете о своих проблемах в этой потрясающей вводной главе.

Мы обменялись улыбками и беспокойными взглядами, пытаясь понять, нравимся ли мы друг другу. Та самая вводная глава. Все всегда упоминают именно ее. Я стояла тогда на мосту Ватерлоо в расстроенных чувствах, с разбитым (опять) сердцем, у меня выпадали волосы от стресса из-за стажировки, и я боялась, что подцепила гонорею, потому что парень, с которым у меня была случайная связь, прислал сообщение, что мне нужно провериться. Ужасно. Отвратительно. Нервно. Люди думают, что знают обо мне все, но это не так. Я о многом умолчала. В то время я весила всего сорок четыре килограмма. А в ту самую ночь я перебрала водки и приняла шесть таблеток ибупрофена, а потом перепугалась и начала названивать Ди с вопросом, надо ли мне промыть желудок.

Марни подалась вперед, чувствуя, что обсуждение затухает.

– Дело в том, Тори, что твое конкурентное преимущество всегда заключалось в откровенности. Может, нам стоит подумать, о чем еще ты можешь откровенно написать?

Все согласно кивнули – это явно обсуждалось еще до моего прихода. Я облокотилась на спинку стула в ожидании их идеи. Она уже заранее мне не нравилась – ведь сама я до нее не додумалась.

– Нам очень понравился твой пост про Германа. Мне кажется, одна из причин, почему он выстрелил, – это потому, что ты впервые признала, что годы идут… – Она помедлила, наблюдая за моей реакцией. Я нацепила безмятежное выражение лица. – Дело в том, что хотя каждый год аудитория прирастает за счет молодых читателей, основная ее часть взрослеет вместе с тобой. Ты так здорово сумела облечь в слова то, как трудно дается третье десятилетие жизни… – все закивали с серьезным видом, – …что мы подумали: что, если ты напишешь что-нибудь о том, каково это – начинать четвертый десяток?

Я посмотрела в окно – Лондон, сияя, щеголял в ярком солнечном свете. Темза сверкала и казалась такой прекрасной: легко можно было позабыть, что она – не более чем токсичный поток грязи и химикатов. Внезапно мне захотелось покинуть комнату. Хорошо бы оказаться на улице – пусть солнце жарит тело, а ветерок с реки развевает волосы.

Мне нечего было сказать…

Но все ждали от меня ответа.

– Начинать четвертый десяток? – повторила я: на большее я была не способна.

Марни пришла в восторг.

– Да! – воскликнула она, будто я только что победно вскинула кулак или щелкнула каблуками, исполняя джигу. – Мне тридцать четыре, и мне самой интересно, что Тори скажет на этот счет.

Стажерка подалась вперед.

– А еще читатели просто в восторге от вас с Томом. Продолжение вашей истории – что может быть лучше? Все хотят знать, что случилось дальше между вами и Парнем с Утеса.

Кейт повернулась ко мне. Судя по блеску в глазах, она тоже считала это замечательной идеей, но готова была открыто признаться в этом, только если я подам ей знак.

– Вообще-то, – сказала я, – Парень с Утеса вчера вечером стриг ногти на ногах, не вылезая из кровати, и обрезки разлетались по всему пододеяльнику из универмага «Джон Льюис».

Раздался громкий хохот – обнажились пломбы на дальних зубах, миндалины заблестели на ярком солнце, заливавшем комнату сквозь дорогие окна.

– То, что нужно! – сказала Марни. – Именно за это мы все тебя и любим, Тори. Я хочу знать все о Тори и длительных отношениях.