На столе патологоанатома лежит двадцатилетняя девушка. На бледном челе – мертвенность смерти, в сжатых губах – боль, а лицо сохранило задумчивое выражение. В молодой головке вспыхнул решительный протест против условий жизни, в молодом сердце скопились безумные страсти; неопытная, никем не направленная юная душа не сумела ни вступить в борьбу, ни приспособиться. Девушка лишила себя жизни, несмотря на религиозные запреты, несмотря на страх смерти, несмотря на всю устремленность расцветающего организма к жизни.
Не так много лет прошло с тех пор, как она была ребенком, бегала с ровесницами по саду…
Он опрокидывает еще рюмку. Пьяный туман застилает взгляд. Он знает, что катится по наклонной все быстрее, знает, что навсегда сбился с пути, загубил способности, похоронил идеалы, усыпил совесть. Горький пьяница двадцати пяти лет от роду.
Не так много времени прошло с тех пор, как он вместе с другими детьми спешил в школу…
Осужденному зачитывают приговор. Его ждут долгие месяцы тюрьмы. Общество прокляло свое дитя, осудило, выдворило за тюремную стену – признало существом вредным, хищным, враждебным. Он, в свою очередь, ненавидит и презирает тех, от кого отделен железной решеткой.
Не так много лет прошло с тех пор, как он бегал с приятелями по улице – шелковистые волосенки, открытая улыбка, невинный взгляд, – строил замки из песка и бросал камешки в воду…
Нищетой своей жизни эти жертвы сурово осуждают родителей и общество – осуждают недавнее прошлое.
Поэтому, говоря о детях и воспитании, мы обращаемся не только к родителям и воспитателям, но и к обществу в целом, ко всем людям, которым небезразличны жизнь и будущее тех, кто молод и совсем юн. Звучный голос педагогики должен быть слышен в особняках, в усадьбах и в деревенских избах, должен достигать ушей каждого, чтобы как можно чаще напоминать о том, что
Вера в силу воспитания – не иллюзия мечтателя, но результат многовекового опыта и многовековых исследований. Эту глубокую веру нисколько не пошатнула теория наследственности. Сегодня известно, что характер человека складывается из элементов врожденных и приобретенных. Но врожденные склонности не однородны; человек не рождается ни преступником, ни ангелом; воспитание делает его существом грязным или светлым. Под воспитанием мы понимаем не только влияние родителей, но и воздействие окружения, людей, мира, литературы, жизни. Семья может лишь придать направление этому воспитанию и либо подталкивает душу ребенка к острым рифам, где он разобьется и сгинет, либо через жизненные водовороты приводит ее к пристани любви, преданности, счастья.
Ребенка признали человеком, существом, с которым следует считаться, которого надо не водить на поводке, а направлять – умело, осмотрительно, усилием разума, чувства и воли. Прежний деспотизм сохранился в воспитании, детский страх перед родителем со временем растаял – что должно занять его место?
«Любовь, уважение и доверие», – ответил рассудок.
«Ничего!» – ответили невежество, легкомыслие и лень.
И в семейные отношения вторглись хаос и разложение. Родители стали ребенку приятелями или прислугой. Отреклись от власти, отказались от руководства, отдали детей в чужие руки.
И вот мы обеспечиваем детей детскими садами, боннами и гувернерами, педагогами, обучаем их языкам, истории, алгебре, музыке, рисованию, пению и танцам, развиваем, а точнее – платим за то, чтобы другие развивали, – их ум…
А сердце?
Учим ли мы детей, как и для кого следует жить, указываем ли подросткам цель в жизни, помогаем ли в те переломные периоды, когда начинает формироваться их мировоззрение, когда они начинают оглядываться вокруг и искать, мечтать и стремиться; да и знаем ли мы, какими идеалами они руководствуются? Связывают ли нас задушевные беседы с глазу на глаз, когда они доверяют нам свои заботы и печали, спрашивают, как разрешить те сотни задач, которые подбрасывают им жизнь и наблюдения, а мы – утешаем, объясняем, поддерживаем?
Нет –
