Как мыслят леса полностью

Подобно сочетанию речи и пыхтения у крестного отца Хуанику в теле ягуара-оборотня (см. Главу 3), разговор руна с собаками имеет признаки межвидового пиджина, поскольку включает элементы коммуникативных модальностей как человеческой, так и животной сферы. Используя грамматику, синтаксис и лексикон кечуа, этот «пиджин» демонстрирует элементы человеческого языка. Вместе с тем он также принимает элементы существовавшей ранее межвидовой собачье-человеческой идиомы. Например, тью тью (строка 1.1) используется исключительно для того, чтобы подталкивать собаку к преследованию дичи, но только не в человеческой речи (разве что в цитате). В соответствии со своим паралингвистическим характером, тью тью в этом случае не изменяется (см. Главу 1). Этот межвидовой пиджин также включает элементы изречений собак. Например, хуа хуа (строка 1.4) заимствована из собачьего лексикона. Руна включают его в свои высказывания только посредством цитаты. То есть сами по себе они никогда не будут лаять. Хуа хуа не склоняется и потому не полностью встраивается в человеческую грамматику. И тью тью, и хуа хуа включают удвоение, иконическое повторение звука. Это также важная семиотическая техника, при помощи которой руна пытаются проникнуть в нечеловеческие и несимволические способы референции[138].

Межвидовой руно-собачий пиджин также напоминает «мамин язык» – отличительную форму языка, которую, как считается, опекуны используют в общении с детьми. Этот пиджин характеризуется грамматическими упрощениями и адресуется субъектам, не в полной мере владеющим языком. Таким образом, ему также присуща колониальная коннотация. Как мы знаем, во многих колониальных и постколониальных контекстах, примером которых является Авила, отношения между коренным населением и колонистами напоминают иерархию между детьми и взрослыми. Я приведу один пример из Авилы. Инженер из Министерства сельского хозяйства (Ministerio de Agricultura y Ganadería) посетил Авилу вместе с женой и детьми, чтобы присвоить деревне правовой статус «индивидуальности» (персонерúа хурúдика), признанной государством коренной общины (комуна). Некоторые люди рассказали мне, что он приехал, чтобы «поучать их». В своем рассказе они использовали глагол камачина, которым также описывают то, как взрослые «поучают» своих детей и собак. В свою очередь, в разговоре со мной инженер отозвался о жителях Авилы, независимо от их возраста, как о лос хóвенес (молодежь, дети). Он и его жена, которая, кстати, оказалась школьной учительницей, считали своим гражданским долгом превратить руна из Авилы в истинных (т. е. зрелых, взрослых) граждан Эквадора. Они настояли на проведении ежегодного общинного собрания с национальным гимном и посвятили значительную часть длительной встречи чтению и объяснению фрагментов конституции Эквадора, деликатно знакомя жителей деревни с утвержденными правительством основополагающими принципами демократического избрания лидеров общины. С такими титулами, как президент, вице-президент, казначей и секретарь, эти лидеры в идеале одновременно воспроизводили бы бюрократический аппарат государства в микрокосме общины и служили бы связующим звеном между деревней и государством. Как я выясняю в заключительной главе этой книги, контуры самости в Авиле – продукт отношений между людьми и нечеловеческими существами, равно как и таких личных (и часто патерналистских) встреч, благодаря которым национальное государство проявляется в их жизни.

Межвидовой человеко-собачий пиджин, как и «мамин язык», направлен на существ с сомнительными лингвистическими способностями. И хотя люди в Авиле прикладывают значительные усилия, чтобы их собаки понимали речь человека, их общение со своими собаками должно также соответствовать потребностям существ, которые в обычных условиях не могут понять человеческую речь, обладающую ярко выраженным символическим способом референции. Моя двоюродная сестра Ванесса, сопровождавшая меня в неприятной автобусной поездке через Анды в Ориенте (см. Главу 1), наконец приехала ко мне в Авилу. Однако вскоре по прибытии в дом Иларио, к несчастью, ее укусила за голень молодая собака. На следующий день эта собака, сама вновь прибывшая (ее недавно привез один из сыновей Иларио с другого берега реки Суно, где он работает в поле у колонистов), укусила Ванессу снова. Семью Иларио встревожило такое поведение: на карту поставлена «человечность» собаки, а заодно и ее хозяев, – и Иларио и его другой сын, Лусио, дали собаке галлюциногенную смесь цита и начали «поучать» ее почти так же, как Вентура поучал Пунтеро. Однако в этом случае они расположили надежно завязанную пасть собаки, находившейся под действием наркотиков, у того самого места, где днем ранее она укусила Ванессу. При этом Иларио сказал: