Плечом к плечу с такого рода чувствительностью идут еще два признака, и первым из них является интерес к окружающему миру. Это характерная для всех художников особенность: необычайная увлеченность миром. Писатели в большинстве своем принадлежат к того типа людям, что в состоянии разобрать на части абсолютно исправные часы только для того, чтобы увидеть, как они работают. Это личности, — как, впрочем, и все другие художники, — увлеченные миром и его обитателями. Одних этот мир и его жители восхищает — как Вильяма Блейка, например, других же, как Франца Кафку, наполняет отвращением, но и тех, и других объединяет позиция исследователя.
Личность писателя — это личность человека, который охотнее всего открывал бы чужие письма, или плакал, читая газетные новости, или целый день дописывал бы конец у предложений, начинающихся с «Если бы…», или, не обращая внимания на большие заголовки в газете, сразу искал бы глазами коротенькие заметки в две строки такого, к примеру, содержания: «Мальчик спас утопающую рыбу». Ты должен иметь в себе особенный интерес к тому всему, о чем пишешь — к людям, вещам и их необычностям. Если ты презираешь своих героев, свой описываемый мир и своего читателя, то и книга твоя будет отталкивать людей.
Другим признаком, которым должен отличаться писатель, является отчаянное стремление запечатлеть прошедшие события на бумаге. Почему? Конкретные поводы не важны, потому что самым главным является непреодолимое стремление оставить после себя какой-нибудь след, который бы говорил: «Я был, и моя жизнь что-то значила». Таким следом могут быть с одинаковым успехом как отпечатки ладоней на стенах неолитической пещеры, так и стихи, вынесенные на клочках бумаги из концлагеря.
«
Этот «новый» союз между писателем и окружающим его миром рождается в двух этапах, которые я называю «восприимчивость» и «селекция». Развитие восприимчивости основано на восприятии вещей, которых не замечают другие, на регистрации их не только взглядом, но прежде всего всем телом.
Умение селекции, то есть отбора, приходит позже, и заключается в умении отбрасывать то, что не важно. На этом этапе получает право голоса эстетическая оценка, которая является не сколько делом самих умений, сколько глубины личности писателя. И здесь мы вступаем на очень скользкую почву, потому что трудно найти ответ на появляющиеся вопросы. Что это такое — глубина личности? Можем ли мы углубить свою личность? А может, некоторые из нас навсегда обречены иметь ее мелкой? Если позволено мне будет высказать здесь свое личное убеждение, о котором я инстинктивно чувствую, что оно правильное, хотя не проверенное, то я считаю, что глубина человеческой личности всегда неизмерима. Каждый из нас одарен необычайными талантами, проницательностью и впечатлительностью, каждого природа снабдила бесконечно сложными способами мышления и эмоциональными реакциями. Некоторые из нас не хотят влезать в батисферу и исследовать эти эмоциональные глубины. Это нормально — никто не заставляет. Но тот, кто захочет, тот сможет это сделать.
Поэтому, если ты этого хочешь, то должен вначале понять, что без этих двух способностей — отбора и селекции — все остальные достоинства, которыми ты так восхищаешься у других и которыми сам хотел бы обладать, такими, как мудрость, проницательность, юмор или интеллект, не пригодятся ни на что.
Может быть, эта тема покажется не к месту в разговоре о писателях, но наше тело является основой нашего опыта. То, как ты воспринимаешь себя — если ты не бестелесный ангел — в огромной степени укоренено в физической реальности. Ты являешься телесным бытием, так же, как твои читатели. Писатель воспринимает реальность не как абстрактную идею, а как ощутимую реальность. Рукав, зацепившийся за торчащую ветку. Запах кофе и выхлопных газов. Шея, которую ласкают пальцы любимой. Реальные события, из которых складывается день, — это основа реальности. Все остальное — теории, мнения, выводы — было придумано.
Очень соблазнительно думать об искусстве, особенно об искусстве не прикладном, каким является писательство, как о чем-то необычайно абстрактном, чистом и не замутненном телесностью. Можно, например, считать, что книги пишутся для того, чтобы при помощи языка и воображения пересечь границы повседневного бытия, и читаются, чтобы убежать от повседневности. Согласен: я сам пишу по тем же причинам. Я никогда не испытываю такого чувства свободы, как во время писания, и для своих читателей тоже жажду освобождения. Но свобода — это понятие, а понятия существуют только в одном месте: в уме. Лучшая дорога к уму ведет сквозь врата тела. Иначе говоря, — не рассказывай, а показывай.
