Наверное, так оно и было, однако Куинн не мог себе этого реально представить. Сестру Благодать в такой роли он видел, а Брата Венец — нет. Брат Венец относился к Сестре Благодать с откровенной неприязнью, он не зависел от нее, как другие. Он был упрям и самодоволен. Не мог такой человек признаться в преступлении одной женщине по настоянию другой. «Нет, — думал Куинн, — я выбрал не то действующее лицо. Сестра Благодать могла потребовать признания от Брата Венец, но Брат Венец ей бы не уступил. Из них двоих сильнее был он».
Фезерстоун между тем вернулся к своей излюбленной теме: его мать обманул, как ребенка, опасный маньяк, теперь его надо арестовать, членов общины сдать в сумасшедший дом, а Башню сжечь дотла.
— Я понимаю ваши чувства, мистер Фезерстоун, — прервал его Куинн.
— Да бросьте! Она не была вашей матерью. Вы не представляете, что значит наблюдать, как близкий человек у тебя на глазах заражается безумием и бросает семью ради существования, недостойного собаки!
— Жаль, что у вас не было возможности увидеть ее. Она была гораздо счастливее, чем вы полагаете, и если жертвовала чем-то, то не напрасно. Она говорила, что нашла свое место в мире и никогда его не покинет.
— Это он через нее говорил!
— Тем не менее я слышал это от нее, и она говорила без всякой экзальтации.
— Ненормальная! Бедная, ненормальная старуха.
— Нет, мистер Фезерстоун, вы ошибаетесь.
— А вы защищаете этого подлеца!
— Тогда уж вашу мать, мистер Фезерстоун.
На другом конце провода раздался стон, затем женский голос сказал:
— Простите, муж не может больше говорить, он слишком расстроен. Похоронами буду заниматься я. Наверное, потребуется… вскрытие?
— Да.
— Когда тело можно будет переправить к нам, вы сообщите?
— Обязательно.
— Что ж, тогда, наверное, все… И пожалуйста… не сердитесь на Чарли.
— Что вы, миссис Фезерстоун. До свидания.
Куинн положил трубку. Руки его дрожали, и, хотя в комнате было прохладно, рубашка на спине взмокла от пота. Он вышел в коридор.
Ласситер стоял за дверью и разговаривал с серьезным молодым человеком в форме сержанта.
— Как Чарли? — спросил он.
— Как положено.
— Одной заботой меньше. Спасибо вам. Это сержант Кастилло. Он обследовал те коробки, что мы привезли. Расскажи ему, сержант.
— Слушаюсь, сэр. Одежда из первой коробки, на которой написано «Брат Ангельское Терпение», лежит там недолго, неделю, а то и меньше.
— Это мы знаем, — нетерпеливо произнес Ласситер. — Дальше!
— Содержимое коробки «Брат Терновый Венец» находится там значительно дольше, по моим подсчетам, около шести лет. Я увлекаюсь энтомологией и, если хотите, расскажу, как определить возраст вещи по характеру повреждений, нанесенных ей насекомыми. Каждый вид насекомых в одном поколении…
— Это необязательно. Мы тебе верим на слово. Шесть так шесть.
— Еще мне показалась интересной наклейка на той же коробке. Она была приклеена совсем недавно. Когда я ее снял, то заметил след от другой, недавно сорванной. Маленький кусочек бумаги.
— Вы на ней никаких букв не разглядели?
— Нет.
— Все. Спасибо. — Ласситер подождал, пока сержант отойдет. — Значит, шесть лет. Что из этого следует, Куинн?
— Что эти вещи не принадлежали Брату Терновый Венец. Он вступил в общину три года назад.
— Откуда вы знаете?
— Карма сказала, старшая дочь кухарки, Сестры Смирение.
— Значит, Брат, да не тот, — произнес Ласситер. — Хотя какая разница? Все равно их никого нет. Пропали без следа, а мне оставили десяток коров, два десятка овец, пять коз и кур без счета. Как вам это нравится?
Куинн не мог ответить честно, что в определенном смысле ему это очень нравится, поэтому спросил:
— Теперь я могу идти?
— Куда?
— В ресторан — поесть, потом в мотель — поспать.
— Какие у вас дальнейшие планы?
— Не знаю. Надо искать работу. Может, уеду в Лос-Анджелес.
— А может, нет? — спросил Ласситер. — Почему бы вам у нас не задержаться?
— Это приказ?
— Сан-Феличе хороший город. Парки, пляжи, океан.
— А работа?
— С работой непросто, но скоро должны открыть большой хладокомбинат. Попробуйте обратиться туда.
— Это приказ? — повторил Куинн. — Надеюсь, что нет, шериф. Меня ждут в Чикото. Кстати, кто-нибудь сообщил о смерти Хейвуда его матери?
— Я звонил тамошнему начальнику полиции. Он, должно быть, ей уже сказал.
— Остается еще Альберта — ей, я думаю, придется ответить еще на несколько вопросов.
— Каких именно?
— Почему она наняла одного из Братьев убить О'Гормана и как давно Джордж знал об этом?
Альберта Хейвуд лежала на спине, глядя сквозь черные мысли на белый потолок. Это был необычный потолок. Иногда он поднимался так далеко, что становился небом, а иногда опускался совсем низко, касаясь мягкой, шелковистой поверхностью ее лица, будто крышка гроба. Но и в гробу она, как в тюрьме, была лишена спасительного одиночества. Кругом сновали люди, которые трогали ей грудь и спину, совали в нос трубки, а в руки иголки, разговаривали. Если то, что они спрашивали, было интересно, Альберта отвечала. Если нет — делала вид, что не слышит.
Иногда она сама задавала вопросы:
— Где Джордж?
