– Любимая, все будет хорошо. Вот увидишь.
– Обними меня крепче. Еще крепче, Хэтерфилд!
Он прижал ее к себе, насколько хватило сил, желая отдать все тепло своего тела, в котором она так нуждалась.
– Прости меня, Стефани. Это моя вина. Я должен был это предвидеть.
– Ты весь мокрый, – прошептала она.
– Прости. Надо было поймать лодку.
Она снова прильнула к его груди.
– Бог м-мой, как же мне холодно. Почему я никак не могу согреться? Помоги мне. Хэтерфилд, помоги мне.
– Тс-с. Мне жаль. – Он запустил руки под одеяло и начал растирать ей спину. Она потерлась носом о его грудь, отчего мгновенно закружилась голова. Одеяло сползло совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы обнажить очевидное. Ужасную, неотвратимую истину с непредсказуемыми последствиями.
– Ты сняла с себя всю одежду, – сказал он сдавленным голосом.
Она подняла голову и посмотрела на него с этим выражением раненой лани.
– Мне пришлось, она вся промокла насквозь.
Черт подери.
Он не будет смотреть.
– Тебя это смущает? – тихо спросила она.
Да, это смущало его. Прямо на уровне глаз, там, где одеяло слегка оттопыривалось, находились чудесные груди, совершенные по форме и размеру, чтобы уместиться в широкой мужской ладони, и только соски прятались в шерсти одеяла.
В горле у него пересохло.
– Ты сделала это нарочно, – прохрипел он.
Она распахнула одеяло. Ее глаза стали еще огромнее, насколько это было вообще возможно.
– Я так продрогла, Хэтерфилд. Посмотри же на меня.
Нельзя смотреть.
Но он не смог устоять и посмотрел.
– Да, я вижу, – снова прохрипел он, не отрывая взгляда от ее ярко-розовых сосков, которые возмутительно топорщились и были так близко от его облаченной в шерсть груди. – Да, вижу. – И, как ломается с треском опора, которая удерживает всю конструкцию, так и его самоконтроль развалился на части и осыпался на пол где-то между ними.
Ему хотелось вырвать себе глаза. Ему действительно этого хотелось. Но его полностью захватило созерцание груди Стефани. В реальности ее груди были еще прекраснее, чем рисовало воображение, – пышные, округлые, налитые и… такие одинокие. Ибо им не хватало ласки мужской руки.
Не осознавая, что делает, Хэтерфилд протянул руку и нежно провел большим пальцем по самому кончику соска правой груди.
– О. – Девушка вздрогнула. – Мне уже гораздо теплее.
Он снова провел пальцем по соску, такому маленькому и твердому, словно камешек, но покрытому нежной, бархатистой кожей.
Он склонился над ним и лизнул. Коснулся языком самой верхушки, крохотного островка кожи. Он не видел в этом ничего плохого.
– Хэтерфилд.
Он больше не мог бороться с собой. И пусть весь мир проклинает его за греховные помыслы. Он желал ее бело-розового тела, воображая, как оно становится податливым в его руках, как он покрывает его жаркими поцелуями, ласкает и, наконец, овладевает им. Его жезл, уже давно готовый к атаке, с силой упирался в застежку брюк, грозя вырваться на свободу.
Хэтерфилд лизнул другой сосок. Такой прохладный, твердый, гладкий бугорок, сладкий, как и сама Стефани.
Она тихонько застонала и, обхватив за шею, укутала его одеялом.
Главное – оставаться одетым. Если не снимать одежду, он сможет контролировать себя и все будет хорошо. Он сможет ласкать и целовать ее, полностью сохраняя самообладание. Он сможет исследовать изящные изгибы ее тела, вдыхать аромат и касаться бархатной кожи. Он согреет ее продрогшее тело, используя все доступные ему способы.
В конце концов, она просила его о помощи. И, как истинный джентльмен, он обязан помочь.
Ее обнаженное тело, избавившееся от мужского платья, казалось воздушным, светлым и безупречным, как изящная ваза эпохи Мин, слишком хрупким, чтобы его касаться. Но он уже знал, насколько крепкой и выносливой была эта девушка. Только недавно она прошла на веслах две миле вверх и вниз по реке с непостоянным, приливным течением. Он обхватил ладонями ее груди и прикрыл глаза. Ощущать их тяжесть и мягкую податливость, когда он слегка сжимал их, чувствовать влажный бархат ее кожи было райским наслаждением.
– Ты такая красивая, – прошептал он.
– Я люблю твои руки, – прошептала она в ответ. – И твои губы.
Он склонился над ней и начал целовать очень нежно, легко касаясь губ, пока ее губы не приоткрылись буквально на йоту, потом еще чуть-чуть и еще. Он пил ее сладкое дыхание. Он упивался им. И никак не мог насытиться. Он добрался до кончика ее языка и провел по нему своим языком так нежно, словно погладил носик крохотного котенка, и звук, который вырвался из ее груди, очень походил на мяуканье, жалобное, но требовательное.
Этот стон был настолько соблазнительным, что ему снова захотелось его услышать.
Он снова начал играть с ее языком, вызывая эти жалобные стенания, в то время как его пальцы поглаживали ее грудь. Указательными пальцами он массировал соски. Большие пальцы ласкали тонкую кожицу у основания, отчего Стефани впилась руками в его спину, а мяукающие звуки переросли в стоны удовольствия.
Этого было мало. Хэтерфилду хотелось большего.
