— Это я, — кивнул я. — Вернулся.
— Очень приятно, — он протянул руку для приветствия. — Меня Женя зовут, Зборовский моя фамилия. Месяц назад квартиру купили, живем теперь тут. Дети не мешают?
— Дети? — удивился я.
Нет, какие-то там слонятки топотали, слышимость хорошая, но между моей и его квартирой находилась двушка дяди Пети — дедули, который очень громко смотрел телевизор и любил разговаривать со мной через стенку в ванной — поэтому его детей я практически не слышал.
— У меня четверо… Ну да, старшие у бабы с дедом в деревне, как вернутся — будет тут первозданный хаос, пекло и жупел, — он усмехнулся белозубо, почесал густую черную с рыжиной щетину и кивнул: — Ну, я пойду мусор выброшу.
Зборовский подхватил два мусорных пакета и энергично потрусил вниз по лестнице. Дверь его квартиры приоткрылась, оттуда показалась симпатичная светловолосая молодая женщина в домашнем платье и переднике.
— И молока купи, Жень! — крикнула она вслед мужу. — И что-нибудь на вечер, вкусненькое!
— Да-да-да! — он все еще топал по лестнице.
Соседка глянула на меня, приветливо улыбнулась и сказала:
— Доброго вечера!
Из квартиры раздался какой-то грохот и радостный детский смех. На ярком, полном жизни лице Зборовской появилось выражение какой-то веселой обреченности, она сделала жест ладонями, который должен был обозначать что-то вроде «Дети, сами понимаете!» и скрылась за дверью.
Вроде бы приятные люди! Хорошо, когда среди соседей есть приятные люди. Ну, и нелюди — тоже. Наконец, отперев дверь ключами, я зашел к себе и, с огромным наслаждением сдернув обувь, запулил ее в угол коридорчика. Теперь — душ, ужин, а потом… Потом — сейф! Надо потихоньку разбираться с тайнами! Почему бы этому секрету не стать первым?
После вареной картошки, салата из огурцов-помидоров и вареной грудки я пребывал в благодушном настроении. Самая простая еда — самая вкусная, эту истину я усвоил во время болезни. Если не усердствовать со специями, не притуплять рецепторы глутаматом натрия — начинаешь различать вкусы разных сортов картофеля, ценить хруст свежей морковки, радоваться сваренному с минимальным количеством соли мясу…
Вот и теперь — я пил раджпутский чаек из большой керамической кружки — без сахара, ходил по квартире и думал. Мне нужно было найти ключ от сейфа! Да, да, сейф не имел кодового замка, открывать его полагалось самым пошлым ключом. Код бы я, может, и подобрал — в конце концов, я себя знаю, у меня есть привычка везде ставить похожие пароли.
А чем поиски ключа отличаются от подбора цифровой комбинации — однако, ничем! Я ведь себя знаю! А что это значит? Значит, ключ отыщется.
Вот именно потому я и бродил туда-сюда с кружкой чаю и посматривал по сторонам, пытаясь вызвать в голове какую-то ассоциацию. И забрел наконец в ванную. А точнее — в совмещенный санузел. И уставился на беленькую такую крохотную дверцу за туалетом в стенке. За такой дверцей располагались вентили и трубы, иногда — счетчики горячей и холодной воды. И тут в мозгу моем стрикнуло!
В раннем подростковом возрасте я попал под мафиозное обаяние книги Марио Пьюзо про «Крестного отца». И меня сильно впечатлил эпизод, в котором Майкл Корлеоне вышел в туалет и извлек там то ли из бачка, то ли из такой вот ниши пистолет, чтобы убить капитана полиции Макклоски и итальянца Соллоцо по кличке «Турок». И всякий раз в чужом туалете, в гостях или в каком-нибудь учреждении я пялился на такие дверцы и думал, что там можно спрятать пистолет. Иногда не выдерживал — и приоткрывал дверцу, и смотрел на вентили и трубы — не знаю, зачем. Мы вообще много всякой дичи непонятно зачем в детстве делаем, пока никто не видит.
И вот теперь я, поддавшись наитию, открыл эту беленькую металлическую дверцу за туалетным бачком и принялся вслепую обшаривать внутренности ниши. И — вуаля! Нащупал ключ, прилепленный изолентой! А потом…
— Однако! — сказал я, вытаскивая под неяркий свет лампочки накаливания самый настоящий пистолет. — Майкл Корлеоне, да? Марио Пьюзо?
Листья дубовые падают с ясеня, вот нихера себе так нихера себе, как говорил один знакомый старый журналист… Пистолет меня окончательно вывел из равновесия. Я выщелкнул магазин, взвесил на руке, глянул на блеснувший маслено патрон — обойма была полнехонька! Передернул затвор, нажал на спусковой крючок, металлически клацнув. Дурдом! В земщине огнестрел карается сроком от пяти до пятнадцати лет лишения свободы! А я еще и в виду не имею, как этот пистоль использовали! Может, на нем уже три трупа?
И тут в дверь постучали. Громко, настойчиво:
— ТУК! ТУК! ТУК! — зараза, как же не вовремя!
Я сунул пистолет и ключ обратно в нишу, закрыл дверцу, выключил свет, закрыл дверь в ванную и с бешеным сердцебиением направился в коридор. Входная дверь в этот момент отворилась, и в мою квартиру бесцеремонно ввалился Жевуский своей собственной лысоватой жирненькой персоной.
— Ба-а-а, пане Пепеляев-Горинович! Добрадзень! — он развел руки в стороны, как будто хотел меня обнять.
— За каким бесом вы здесь, Жевуский? — с полоборота завелся я.
