Уши светловолосого мальчишки стали красными. Как будто теперь через них просвечивало два помидора. Он уставился на меня, сжал кулаки и заорал на весь двор:
– А ты… ты вообще дылда!!!
Вот такой получилась моя первая прогулка.
Наверное, мама ещё не успела допить кофе, а я уже шла домой.
Никто не умеет подниматься по лестнице так быстро, как я. Я могу перешагивать сразу через много ступенек. Но сегодня мне хотелось, чтобы лестница была подлиннее.
Ветку я несла под мышкой. Она пыхтела и старалась вытянуться ещё больше, чтобы лизнуть меня в щёку.
Если вы думаете, что я ревела – так ничего подобного.
В нашей с Аней комнате огромный подоконник.
Папа говорит, что под окном когда-то был специальный шкаф для еды, потому что раньше у людей не было холодильников. Вот на этом холодильном подоконнике я и устроилась. Закрыла шторы, и получился дом.
Сначала пошёл дождь. Потом дождь прошёл. Потом какие-то люди выносили из подъезда блестящий коричневый шкаф, у которого всё время отваливалась дверца. А вокруг них бегала старушка – наверное, хозяйка этого шкафа. Даже со своего пятого этажа я слышала, как она охала. Потом на скамейку у подъезда пришла ободранная пятнистая кошка. Она притащила с собой половину рыбы и устроилась её есть.
День всё тянулся и тянулся. Как жевательная резинка, которая уже вообще безо всякого вкуса, но ты её почему-то жуёшь.
Вдруг на дерево, которое росло у нас под окном, прилетел взъерошенный ярко-голубой попугай. И сразу же из нашего подъезда выскочил тот самый ушастый Мишка. Прямо в тапочках.
Все, кто был во дворе, собрались вокруг дерева. Они и чирикали, и подпрыгивали. Девочка с пружинными кудряшками даже протягивала свою недоеденную булку и кричала: «На-на-на!» Как будто звала собаку.
Попугайчик ни на что не обращал внимания.
Сидел себе на ветке и кудахтал. А потом взмахнул крыльями и перелетел на соседнее деревце. И тут ушастый мальчик заплакал.
Я присела на сырую скамейку, где спала пятнистая кошка, объевшаяся половиной рыбы. Этот Мишка даже не заметил, как я вышла из подъезда. Он стоял, задрав голову, и звал:
– Дарин, птичка… Дари-и-и-и-ин…
Я спросила:
– Почему он к тебе не летит?
Мишка хлюпнул носом:
– Дарин на голос не отзывается. Только на плечо садится – если стоишь рядом.
Он пристроился на скамейку возле меня. Сказал жалобно:
– У него только один глаз. Он вообще старичок… Его любая ворона утащит…
Мы помолчали.
Попугайчик на ветке был такой беззаботный и такой яркий – как будто его раскрасили фломастерами, а дерево и всё вокруг раскрасить забыли.
– У тебя есть стремянка?
– Чего? – не понял Мишка.
– Ну, лестница такая, раскладывающаяся.
– А-а… Ну да. Есть, у дедушки.
– Вытащить сможешь?
– Смогу, – Мишка вскочил. – Я на первом этаже. Я быстро.
Голубой попугайчик на ветке задремал.
Я погладила шершавый ствол. И попугайчик, и я – мы потерялись. Пусть дерево окажется волшебным и нас поскорее найдут!
Через минуту Мишка бухнул передо мной новенькую стремянку.
И только тогда, пыхтя, спросил:
– А это нам зачем?
– Надо.
Мишка понимающе кивнул. Больше он не задавал никаких вопросов. Если бы я сказала, что нам надо покукарекать или съесть гусеницу – он бы поверил.
Мишка снова сбегал домой и вернулся с клеткой и старенькой майкой.
Взрослые мальчишки с футбольным мячом, малыши, девочка с длинной косой – все ждали, что будет дальше.
Мишка давал мне последние советы:
– Значит, смотри. Ты слева, потому что он тебя только отсюда видит. И придвинься плечом поближе…
Мне вдруг стало страшно. И зачем я это придумала? Вдруг ничего не получится, и Мишка будет весь день плакать под деревом… И следующий день – тоже…
– И не пыхти так громко. – Мишка протянул мне мятую майку. – Вот.
– Зачем? – удивилась я. – Я в неё точно не влезу!
– Надо. Ты её на плечо положи. Это его любимая майка, он всё время точечки на ней клюёт.
На самом деле стремянка была не такая уж высокая. Но мне почему-то казалось, что с неё я вижу и наш двор – весь, целиком, – и верхушки деревьев, и даже красные крыши домов. На левом плече у меня лежала Мишкина майка.
– Да-а-арин, – я старалась говорить как Мишка, но голос у меня от волнения осип. – Дарин-птичка.
Дарин закудахтал и удивлённо наклонил голову набок.
Больше звать его я не решалась. Вдруг он услышит незнакомый голос, испугается, взмахнёт крылышками и…
«Только не улетай, только не улетай…» – я не могла сказать это вслух.
Раз – Дарин внимательно посмотрел на меня.
Два – он перепорхнул на соседнюю ветку и замер. Ветка была тонкая. Теперь он сидел на краю и покачивался – вверх-вниз, вверх-вниз.
Три – ветка ещё раз качнулась, Дарин чирикнул, поднял крылья…
Четыре – он сидел у меня на плече и клевал разноцветные точки на Мишкиной майке.
Пять – медленно-медленно я спустилась, медленно-медленно села на траву, Мишка медленно поднёс к моему плечу клетку, Дарин быстро в неё запрыгнул. Мишка мгновенно закрыл за ним дверцу – и я снова смогла дышать.
Шесть – я заревела. Сама не знаю почему.
Я говорила, что почти никогда не плачу?
