Тихо — значит, тихо. Спокойствие и дисциплина. Он нелегально устроился работать в гараж. Получить работу легально нечего было и думать. Он много читал, размышлял, осторожно наводил справки. Так он узнал, что Эрна убила себя после того, как у нее побывал один коммунист, позже эмигрировавший, Йозмар Гебен. Он тайком перешел границу, сначала бельгийскую, потом французскую, добрался до Парижа и разыскал этого Гебена. Тот сначала не хотел ничего говорить, но потом раскололся. Да, он все хорошо помнит, это ему поручили расследовать то дело, и он побывал у Эрны Лютге — чувствовала она себя плохо, ее постоянно рвало. Она сама сказала, что предала его, рассказав обо всем своей подруге Эльзе, муж которой работал в гестапо — просто так, по глупости и доверчивости. Однако она сохранила все бумаги, никому их не отдала и передала лишь ему, Гебену, вместе с остатками партийной кассы.
— Гебен, — сказал я ему, — по заданию Зённеке ты проводил это расследование и наверняка расспросил многих. Ты знаешь, что моя жена проболталась, но не предала, тогда кто же предал? Черт побери, это что, заговор, раз никто не хочет сказать мне правду? — И тогда он сказал, что, закончив расследование, сначала и сам думал, что предала Эрна.
— А потом? — тут же спросил я.
— Что потом? — переспросил он и покраснел, как девушка. Но больше на вопросы не отвечал, замкнулся, говорил лишь, что и сам ничего не знает.
Вот и вышло, что туннель еще не кончился, что ему и дальше предстоит пробираться вперед ощупью и в темноте. В Париже было много коммунистов, многие знали его раньше, он говорил с некоторыми из них, но все было бесполезно. Он решил возвращаться в Амстердам, в гараж, где все-таки мог зарабатывать себе на хлеб, ни у кого ничего не прося. Да и дело еще не закрыто. Решил и уже совсем собрался уезжать, как вдруг за ним приходят и ведут на какую-то явку, на встречу с одним очень важным лицом, как ему сказали. Там были двое, один из них говорил только по-русски, но по-немецки, видимо, понимал. Да, тут-то и произошла самая большая неожиданность: они знали все и не собирались ничего скрывать. Разумеется, выдала его не Эрна, а человек, пользовавшийся величайшим доверием партии, враг тайный, а значит, еще более опасный — подлейший предатель Герберт Зённеке!
— И вот теперь я снова задаю тебе этот вопрос, Фабер: ты — друг Герберту Зённеке?
Дойно посмотрел на него долгим взглядом. И подумал: значит, это ты — тот ангел смерти, которого я жду. Вот ты и пришел, ангел смерти, и задаешь свой вопрос. Что ж, ответ у меня готов, и давно. Ты найдешь выход из своего туннеля, но меня при этом столкнешь в пропасть.
— Почему ты не отвечаешь, Фабер, ты все еще считаешь, что я не имею права задавать вопросы?
— Ты имеешь на это право, Альберт. Я не знал, что с Зённеке может случиться такое.
— Что именно?
— Что его решат уничтожить.
— Тогда скажи, только сначала подумай, и хорошо подумай: ты веришь, что Зённеке — предатель?
— Нет, до последнего вздоха я буду верить, что Зённеке был и до последнего вздоха останется настоящим коммунистом и настоящим товарищем, что он — вернейший друг в беде!
— «До последнего вздоха» — это ты хорошо сказал, а я хорошо запомнил. Но теперь — слушай дальше.
Так, мол, и так, сказали они, выдал тебя Зённеке. И рассказали, как он делал еще худшие дела, когда только мог. С врагами он был связан давно. Он связался с нацистами еще до того, как они пришли к власти. Этим и объясняется, почему все его люди рано или поздно попадались, лишь с ним одним, разыскиваемым больше всех, никогда ничего не случалось. Почему Зённеке выдал его, Альберта Грэфе, гестапо? Потому что Грэфе хорошо работал, вот почему. И потому, что. Зённеке давно с потрохами продался гестапо. В другом месте он заставил одного коммуниста пустить себе пулю в лоб только потому, что тот был связан с Йохеном фон Ильмингом. Между тем Зённеке сам был связан с Ильмингом, даже ночевал у него. Руководство уже давно подозревало Зённеке, да мешали все те же старые сантименты: ах, Герберт, старый спартаковец, друг Розы Люксембург, человек, о котором, как считалось, даже Ленин сказал однажды: он — лучший человек в Германской партии. Но и это оказалось ложью, на самом деле это сказал не Ленин, а Троцкий.
