— Прежде чем их засыплет землей, я хочу сказать кое-что. Я здесь единственный француз. Мы хороним трех человек, явившихся к нам издалека. Они сражались за Францию. И они вполне заслужили, чтобы она стала их родиной. Я не хочу произносить речей, но это правда, — мы их никогда не забудем. Может быть, эта страна и заслуживает поражения. А люди, которых мы хороним, они-то уж точно имели право на победу.
Теперь их оставалось одиннадцать человек. Они решили держаться вместе. Командование принял на себя Антонио. Он распорядился, чтобы они до ночи не трогались с места, а в дальнейшем и ночью избегали бы проезжих дорог.
Под вечер к Дойно подсел Бертье.
— Я не утверждаю, что Безон — это что-то особенное, однако почему бы тебе не пойти со мной в Безон? Потом, когда откроют границы, ты сможешь уйти куда захочешь.
— А какое у вас кладбище? — спросил Дойно.
Бертье смерил его задумчивым взглядом, а потом сказал:
— Зачем задавать такие вопросы, зачем думать о смерти?
— Я не из-за себя спрашиваю. Ты потом должен будешь попытаться перенести прах этих троих на безонское кладбище. Свяжись с родителями Пьеро. Может быть, они захотят вернуть его назад, в Гранаду. А на надгробии Литвака должно стоять и его второе имя: Сергей Либов. Очень может быть, что когда-нибудь на его могилу в Безон съедется много людей. Он подавал когда-то большие надежды. А всякий раз, когда люди начинают вновь обретать надежду, они расшифровывают на надгробиях имена новых упований. Ты унаследуешь его флейту. В последние месяцы он всюду таскал ее с собой, но ни разу так и не сыграл. Это чудесный инструмент, может, кто-то из твоих детей научится…
— Ты так и не сказал, пойдешь ли ты со мной в Безон.
— Ты собираешься прятать меня от полиции? Меня будут искать, чтобы выдать победителям. Ты же служишь в мэрии, разве ты можешь поступать вопреки постановлениям правительства?
— Против таких постановлений восстанут все французы, все как один. Ты бы должен знать нас, Фабер.
— Я знаю вас такими, какими вы были до сих пор, я знаю, какими вы будете завтра. Ты будешь удивлен и глубоко разочарован, Бертье. Литвак как-то сказал: «Кто живет в презрении, тот не остановится уже ни перед каким преступлением».
— О чем ты?
— О завтра и послезавтра. Падение ваше только начинается, Бертье, тогда как вы полагаете, что оно уже кончилось. И будет очень трудно быть хорошим мэром Безона.
Последние дни оказались самыми тяжелыми. Группа распалась, только четверо — Антонио, Бертье, Фабер и Лео — остались вместе. Они влились в большой поток беженцев. Когда перемирие было подписано, они уже добрались до окрестностей Гренобля.
Это была первая ночь, когда они легли спать, уверенные, что проспят до утра. Они лежали на пышном, ароматном сене, небо над ними было полно звезд. И тишина, ни звука кругом.
— Ты тоже еще не спишь? — спросил Лео. — Ты же свободный человек, чего тебе беспокоиться? А у меня жена и двое детей, кто знает, где они сейчас? И Жако, что из него выйдет? Немцы не позволят ему учиться. С тех пор как он родился, у меня была одна цель — чтобы он стал зубным врачом. Зубной врач во Франции — ты и сам небось знаешь, какая это сладкая жизнь. И зачем я с себя три шкуры драл, не затем же, чтобы Жако стал таким же ничтожным фабричным швецом, как я? Какой же тогда смысл имеет вся эта жизнь?
— Тебе надо выспаться, Лео, утро вечера мудренее.
— Франция проиграла войну. У Жако больше нет будущего, а он говорит, я должен спать! Ей-богу, Фабер, я иногда думаю, что у тебя нет сердца! Конечно, ты можешь сказать, кто-то же всегда проигрывает. Но почему именно Франция? Где же справедливость? А если справедливости больше нет, тогда и вообще ничего больше нет! Ты слышишь, что я говорю, или нет?
— Спи, Лео, доброй ночи!
— Гитлер мне скажет, ты должен взять себе еще одно имя. Он боится, что у меня в документах будет значиться только Залман-Лейб Янкелевич, а то без Израеля можно будет подумать, что я младший брат папы римского. Ладно, пусть будет Израель. Но ты знаешь, что он сделает? Он оберет французов, оскорбит их, обидит, он захочет каждый день им доказывать, что он сильнее. И что из этого выйдет? Ведь они же, французы, не привыкли, они же не знают, какая тяжелая может быть жизнь, и тогда они сделают плохо. Кому плохо? Нам. Я тебе скажу, Фабер, Гитлер испортит французов, такой прекрасный народ, который всегда говорит: живи и жить давай другим! Он не даст им жить, а они не дадут жить нам. Чем мой Жако виноват, что немцы вдруг с ума спятили, взяли простого обойщика и сделали из него самого главного хозяина? А французы чем виноваты? Ответь мне, ты же образованный человек.
— Дай мне спать!
