— Ладно, только я не люблю, когда мне тут начинают что-то про нюансы объяснять, если я говорю о всеобщем предательстве, существующем на свете. На всем пути от Славонии до побережья я встречал партизанские отряды. Их травят как подстреленную дичь. Но я установил, что исчезают люди, выступившие в тысяча девятьсот тридцать девятом году против советско-германского пакта. Они или просто исчезли, или были найдены мертвыми. Это только к слову, что за руководство в партии. В горах же и в лесах много различных партизанских формирований, если хотите знать.
Они попросили его рассказать со всеми подробностями об этих формированиях. Менее года назад враг напал на страну, имея численное превосходство, разбил в несколько дней армию, разрушил с грехом пополам существовавшее единство Югославии и помог встать у власти фашистам. Организованные массовые убийства имели место прежде всего в Хорватии и Боснии, сотни тысяч сербов были вырезаны усташами. Но страна так до конца и не подчинилась. Улицы и мосты принадлежали победителям только до поры, пока они их охраняли; а побежденные группами собирались в лесах — плохо организованные, недостаточно вооруженные, полуголодные, но решительно настроенные не сдаваться. Побежденными они становились, только когда были мертвы. Но даже объединившись — их разрозненные формирования были разбросаны по лесам, — они не могли дать бой дивизиям оккупационных властей. И они вели свою особую войну. Их все время гнали, и они, скрываясь и передвигаясь, постоянно выводили из строя важнейшие линии связи неприятеля, вносили неуверенность в ряды его сторонников — их бегство оборачивалось для врага непрекращающимся нападением с их стороны.
— Ясно, — заявил Зима, — что рано или поздно придется собирать все эти разрозненные формирования. Вопрос только в том, кто это сделает. Если союзники решат спасти династию Карагеоргиевичей, то отдадут их все в распоряжение Дражи Михайловича[148], чтобы сделать из него вождя вооруженного восстания. Если этого не произойдет в ближайшие месяцы, то тогда инициативу возьмет на себя партия, тем более что она в равной степени взывает ко всем народам Югославии. Мы не можем больше здесь оставаться, нам надо перебраться на материк, и лучше сегодня, чем завтра. Мы должны собрать под свои знамена как можно больше этих формирований, объединив их под нашим руководством, и вступить потом в переговоры с партией, ни в коем разе не идя на подчинение. Выбрать между великосербскими Карагеоргиевичами и их наемниками, с одной стороны, и партией, с другой, не представляет труда.
— Зима уже забыл, что я здесь рассказывал! — крикнул Драги. — Я говорю вам…
— Оставь, Драги, оставь! — прервала его Мара. — Это правда, наше положение здесь непрочно. Сегодня ночью будет совершено нападение на наш редюит. Возможно, мы и выдержим первый штурм, но нам все равно конец. Те, кто останется в живых, должны перебраться на материк. Нас сейчас сорок семь человек. Завтра живых из нас останется, может, человек двадцать, из них лишь десять или пятнадцать целыми и невредимыми доберутся до берега. Добравшись туда, они должны будут примкнуть к какому-нибудь партизанскому отряду и взять на себя руководство. С нами, четырьмя, здесь всего только одиннадцать членов партии, остальные не обучены и не имеют опыта борьбы, а мы ведь не знаем, сколько из одиннадцати останется завтра в живых.
— Ты забываешь о товарищах на побережье, — сказал Драги. — Примерно тридцать сльемитов еще на свободе. Если каждый из них приведет с собой десять человек, то это уже будет триста тридцать. Кинем среди них клич, и пусть они соберутся где-нибудь в горах Боснии через два с половиной месяца. Тогда будет уже середина марта, все как-то легче. Я абсолютно против того, чтобы опять связываться с партией. То, за что отдают жизнь, должно быть чистым, абсолютно чистым! Это мое мнение, и поэтому я против Зимы. Нужно начинать сначала, но без грязи прошлых лет. И я хотел бы, чтобы наконец высказался Джура!
— Мне нечего сказать. По-моему, всё, все и мы сами отвратительны. Я не знаю, за что умер Хинко, почему Бугат стал предателем и почему половина наших ребят должны умереть завтра. Я больше этого не понимаю.
Пока Джура говорил, он все время прижимал ладонь к своему лысому черепу. Огонь в его глазах потух, он переводил взгляд с одного на другого, словно ожидая от них решающего слова. Наконец его взгляд остановился на Маре, на ее маленьком лице с высоким лбом, половину которого закрывала рано поседевшая челка.
