Он не нашел часов под подушкой, не нашел он их и на ночном столике. В комнату через неплотно закрытые шторы проникал свет, возможно, от взошедшей луны и, конечно, от снега. Или уже наступил день, и тогда Роман опять проспал. Он нашел зажигалку, но ее огонек был слишком слаб, и он не смог разглядеть время на напольных часах, стоявших напротив, у другой стены. Слабый красноватый отблеск лежал на круглых плечах, на полной спине женщины. Она подняла руку, словно отгоняя что-то, невнятно забормотала и заснула.
Так нализаться медовухи! От этой Ядвиги у меня в памяти останется только ее спина, подумал он, ее плохо завуалированный страх и запутанный клубок из правды и лжи во всем, что она рассказывает. Встать, найти часы, раздернуть шторы, затопить в комнате, включить радио. Они должны повторить сообщение еще, по крайней мере, два раза, так что ничего не упущено. Или остаться лежать и заняться этой спиной. А потом пусть эта артистка Ядвига встанет, разожжет огонь, организует завтрак, приведет комнату в порядок. Все зависит от того, сколько сейчас времени. Так, придется все же встать! Роман подошел к окну, раздвинул шторы. Да, светила убывающая луна. Ее плохо подвешенная половинка. Не похожа на настоящую! А большой свет шел снизу, от снега.
— Ядвига, просыпайся, иди сюда, аллея еще никогда не была так прекрасна!
Она проснулась только при его последних словах, была испугана и смотрела на него, ничего не понимая.
— Что, — спросила она, — кто там?
— Зима, снег, луна, ты, Ядвига, и я, Роман.
— Да сколько сейчас времени? И почему ты будишь меня, если я наконец-то могу выспаться?
Он нашел тем временем часы, было пять часов утра четырнадцать минут, через минуту начнется передача, где будет повторено сообщение для него. Он зажег свечу на столе, включил приемник.
— С ума сойти — слушать сейчас радио, — сказала она. — Сейчас спать надо.
Только в самом конце передачи прошло сообщение, касавшееся Романа. Оно разочаровало его. В глупой закодированной фразе до его сведения доводилось, что поездка делегата опять откладывается. В ближайшие дни будут переданы уточняющие сведения.
Ядвига села и раздраженно крикнула:
— Я тебе говорю в последний раз, я спать хочу, а не радио слушать.
Почему она только теперь сказала об этом, после того, как сообщение было передано? Может, мне не стоит доверять ей, взвешивал про себя Роман.
— Я ищу музыку, — ответил он, — а они без конца говорят. Подожду еще минут пять, а потом выключу. А теперь подойди наконец к окну.
Она отказалась. Одним рывком он выдернул ее из постели, она сопротивлялась, но голос ее внезапно стал ласковым, она прижалась к нему. Она боялась. Чего? — спрашивал он себя. Он обхватил ее за талию и сказал:
— Ну разве эта аллея не прекрасна? Когда я был еще маленьким, я поднимался по ней вверх, до самого холма, туда, где стоит маленькая часовня, и спускался по другому склону вниз, к реке. Я всегда ждал снега, потому что тосковал по непорочной чистоте, ты понимаешь меня, Ядвига?
Она мерзла в одной рубашке, дрожала. Сначала пусть ответит, только тогда он отнесет ее назад, в постель.
— Кто-то стоит наверху, на холме, около часовни. Он держит лошадь за поводья. И смотрит на нас сюда, — сказала она обеспокоенно.
— Он не может нас видеть. Ничего не стоит подстрелить его. Принести ружье?
— Я хочу назад в постель, занавесь окно, пойдем спать, ведь еще ночь.
Да, она боялась его, боялась того человека на холме, а может, даже и снега.
Он знал ее всего лишь два дня. Достаточно времени, чтобы узнать ее «судьбу». Но его интересовали не судьбы, а лишь отдельные истории из жизни, короткие анекдоты, герои которых могут меняться местами. Что представлял из себя каждый, было и так видно, а что он делал, не так уж и важно. Все было предопределено свыше, река жизни неудержимо текла по предначертанному руслу, и повороты судьбы ничего не меняли по сути, но приносили иногда немало приятного.
Тридцатичетырехлетний Роман Скарбек редко спрашивал себя, почему он сделал так, а не иначе. Разве не разумнее было следовать импульсу мгновения? Те, кто не доверял своему внутреннему импульсу, не были счастливее, их жизнь не умнее, разве что только сложнее. Его мать всегда обстоятельно обдумывала каждый шаг и была весьма целеустремленной дамой, даже и сейчас, в свои шестьдесят два года. Именно поэтому она вышла замуж за Станислава Скарбека, хотя он был на пятнадцать лет старше нее. Она хотела сделать из него идеального супруга. И тогда он пустил себе пулю в сердце. Теперь она жила в городе, поблизости от тиранически любимой ею дочери и внуков. И по-прежнему дирижировала всеми. Даже сыном, как ей казалось, навещавшим ее каждые десять дней, она считала, что сможет постепенно переделать его «доброе, но равнодушное» сердце с тем, чтобы потом быстренько женить его. Враг был в стране, каждый чувствовал его мертвую хватку на горле, но пани Скарбек по-прежнему плела свои собственные планы, как паук паутину.
