— Странное лицо, — прошептал Роман, глядя на него сверху вниз. — Глядишь на него, и становится ясно, что у него два возраста — шестнадцать лет и три тысячелетия. Он знает, что сделали с его отцом?
— Говорят, он прочитал по нему поминальную молитву сразу, как раздались выстрелы. Мы тогда только вошли в лес.
— Он не выдержит у партизан, это очень трудно. Я мог бы спрятать его в монастыре.
— Он останется с нами, — отклонил Эди его предложение. — «Куда ты пойдешь, туда и я пойду», — так сказано в Библии.
— Так что вы решаете? Юзек скоро вернется, и мы будем знать, пройдет здесь этой ночью эшелон или нет.
— Я пока колеблюсь. Во всяком случае, что-то надо предпринять, чтобы люди не думали, что я вывел их из Волыни только для того, чтобы они могли спастись. Необходима какая-нибудь операция, чтобы сделать из этих маленьких людей боевой отряд.
— Боже мой, дорогой мой друг Рубин, что за представления у вас о партизанской войне? Недели проходят, а мы ничего не можем предпринять, кроме как заползти куда-нибудь, запрятаться и думать только об одном — как бы самим спастись. Особенно сейчас, когда снег выдает любое наше передвижение.
Юноша проснулся в испуге — узелок выпал у него из рук и раскрылся. Роман подобрал две книги. Бене спросил:
— Мы все еще под землей? Я проспал молитву? Здесь не видно ни дня, ни ночи. Минху нужно читать до того, как наступит вечер.
Он взял книги и положил их опять в узелок.
— Вы еще ничего не ели сегодня, Бене, я провожу вас туда, где все, продовольствие там.
— Спасибо, но я буду поститься до завтрашнего утра. Пока не начнется новая жизнь…
Юзек быстро приближался к ним. Ему стало известно, что волынцев не будут грузить в вагоны. По городу ходили слухи, что их до тех пор будут держать тут, пока не найдут недостающих, тех двадцати восьми человек. Бёле сам был в Лянуве и допрашивал крестьян. Он искал следы исчезнувших. Вместе с ним, помимо эсэсовцев, ходили еще местные полицаи. У них были легкие пулеметы, автоматы и ручные гранаты. Их сопровождала повитуха. Они прибыли на трех грузовиках.
— Нам бы все это очень пригодилось, — закончил Юзек свое сообщение. — Оружие, машины да и девка тоже.
— Вот вам и операция, — задумчиво произнес Роман. — Сорок человек наших, да ваши люди — вместе это…
Бене сказал:
— В большом буковом лесу, что позади Барцев, есть ущелье. Надо заманить их туда, как это сделал Кир[177], — он был великий царь и наш большой друг…
Мужчины удивленно посмотрели на него. Юзек сказал:
— Про ущелье это мысль хитрая, там действительно можно было бы…
— Конечно, — прервал его Роман. — Всем приготовиться!
И кони наконец-то попадут на воздух, подумал он с удовлетворением. И только по пути к конюшне ему пришла в голову мысль, что сначала он должен был бы подумать о людях и об их страданиях.
Эди прервал сам себя на полуслове. Он внимательно смотрел на людей, сбившихся в кучу друг подле друга, здесь, в самом дальнем углу штольни. Самоуверенно глядели на них поляки, насмехаясь над вояками-евреями, разлегшимися на соломе и даже не подумавшими встать, когда их командир обратился к ним. Еврейская закваска — это насмешливое выражение наверняка существовало и в польском языке.
— Подъем! — крикнул он сначала не очень громко, потом заорал на них в гневе и повторил команду в третий раз, когда люди нехотя и медленно сделали попытку чуть-чуть приподняться. — Одиннадцать прошедших военную службу, шаг вперед! — приказал он. Одного из них он рванул вверх, — тот все еще возился со своей скрипкой. Человек смотрел на него своими большими слезящимися глазами, его толстые губы двигались, словно он хотел что-то сказать. Гнев Эди мгновенно улетучился. Он подумал: мне до них нет никакого дела. Не надо было связываться с ними. Это люди чудодея-цадика, они ждут чуда и того, чтобы им милостиво разрешили еще один день прожить в смирении и покорности.
Он приказал построиться в колонну по четыре. Семь рядов — вот и вся его армия. Ковровщики, скрипачи, торговцы. Они должны отныне не ведать страха, а они боялись всего и всех, но только не его. Потому что он хотя и чужой для них, но все же еврей. Он проследил за тем, чтобы они подровнялись, он орал на них, как казарменный унтер-офицер. Они подчинились ему, но, вероятно, думали про себя: немецкий еврей такой же дурной и сумасшедший, как и все немцы. Ему хотелось взглянуть Бене в лицо, чтобы понять, что думает юноша, но уже пришло время начать говорить. Он сказал:
