Как стать хорошим человеком — тем, кем ты желаешь быть, и при этом не угодить в сумасшедший дом? Этот вопрос решает врач-терапевт Кейти Карр, муж которой внезапно ступил на «опасный и скользкий путь добра».
В тот день на автомобильной парковке в Лидсе я наконец решилась высказать мужу, что наше супружество мне опостылело. Дэвида, правда, в этот момент рядом не оказалось. Он присматривал за детьми, и надо было позвонить ему, чтобы напомнить про записку для учителя Молли. Остальное… просто вырвалось — иначе не скажешь. Это был какой-то срыв, потому что такого произойти никак не могло. Пусть даже я, как оказалось, к моему величайшему удивлению, отношусь к дамам, способным заявить своей дражайшей половине, что она в качестве супруга более непригодна, тем не менее я не из тех, кто станет объявлять об этом по мобильному телефону с парковки. Наверное, я плохо себя знаю. Например, я всегда причисляла себя к людям, которые не забывают имен, потому что вспоминала имена тысячи раз, а забывала лишь пару раз — не больше. Но для большинства людей подобные беседы об исчерпавшем себя браке случаются лишь однажды в жизни, если происходят вообще. И уж коли для финального диалога избрана автомобильная стоянка в Лидсе, нечего называть это неподходящим местом — это все равно как если бы Ли Харви Освальд стал утверждать, будто ему совсем не хотелось стрелять в президента. Иногда о нас судят по нашему единственному поступку.
Позже, уже в гостиничном номере, я никак не могла заснуть. И находила в этом странное утешение: пусть я оказалась особой, способной прийти к решению о неминуемом разводе прямо на автомобильной парковке, но, во всяком случае, переживала, что все так случилось. Я всю ночь крутилась и вертелась флюгером в постели, мучаясь и пытаясь отыскать нить, которая привела меня к этому поступку. Я снова и снова прокручивала в уме наш разговор, стараясь вспомнить, как мы могли перейти от простого, банального факта — номерка Молли к стоматологу — до решения о неминуемом разводе, причем всего за три минуты. Ну, пускай не за три, а за десять. Что и обернулось для меня бессонной ночью — было уже три часа, а я все вспоминала, как мы прошли этот путь от самого начала (встреча на танцах в колледже в 1976-м) до конца (настойчивой необходимости развестись) — причем путь этот в моем сознании уложился в неполные сутки.
По правде говоря, вторая часть самокопаний заняла столь продолжительное время лишь потому, что сутки — все же немалый срок, а в голову всегда лезет столько разного сора, столько мелких художественных деталей, не имеющих отношения к сути происходящего. Если мои мысли о нашем браке экранизировать, критики заклеймили бы фильм как чересчур многословный, не имеющий четкой сюжетной линии и передали бы все содержание картины в следующих словах: двое встретились, влюбились, обзавелись детьми, стали ссориться и пререкаться, толстеть и брюзжать (его случай), а также уставать, отчаиваться и встречно брюзжать (это я), после чего в их отношениях возникла трещина. Лично я бы не стала спорить с подобной аннотацией. У нас, как и у остальных, — ничего оригинального.
Впрочем, этот телефонный звонок… Все никак не могу найти место, где из относительно мирной и совершенно банальной болтовни по бытовым мелочам Дэвид вывел разговор к катастрофическому финалу. Начало помню дословно:
Я: Привет.
Он: Здравствуй. Как дела?
Я: Прекрасно. Дети в порядке?
Он: Да. Молли смотрит телевизор, Том застрял в компьютере.
Я: Звоню, чтобы напомнить тебе: Молли надо отправить завтра в школу с запиской. Насчет дантиста.
Вот видите? Видите? Если и был какой-то переломный момент, то уж никак не здесь. Ведь из такого обмена репликами ничего не следует. Отсюда — ничего следовать не может. Однако вы заблуждаетесь — все произошло именно в этот момент. Я почти уверена, что первый перескок мы совершили здесь; я это хорошо запомнила, потому что именно в этом месте наступила грозная пауза — повисло зловещее молчание Дэвида. Потом я сказала нечто вроде: «Ну что?», а он ответил: «Ничего». И я снова спросила: «Что?», а он снова откликнулся: «Ничего». Совершенно очевидно, мой вопрос не мог стать причиной его внезапного замешательства, тут виной могла быть разве что моя вспыльчивость, обида, что означало — разве не так? — надо пахать глубже. Я и стала пахать глубже, разрабатывая тему:
— Ну и что же ты замолчал?
— Что ты только что сказала?
— Что я такого сказала?
— Неужели ты звонила лишь для того, чтобы напомнить мне о записке Молли?
— А в чем дело?
— Неплохо было бы найти другой повод для звонка. Неплохо было бы для начала поздороваться. Поинтересоваться, как поживает твой дражайший супруг и дети.
— О, Дэвид.
— Что «О, Дэвид»?
— Это же первое, что я сказала: «Как дети?»
— Ладно, «Как дети?» ты сказала, а «Как дела?».
