Он забывает слова, путает имена дочери и внучки. Может быть, это не так важно, а важно другое имя – имя девочки, которую он встретил в Германии в 1941 году, а потом безвозвратно утратил. Блуждая в лабиринтах памяти, он пытается снова найти ее – и себя. Он всматривается в старые фотографии, на которых его родной Великий Новгород, небо и деревья. Однажды он уходит из дома, продолжая фотографировать, потому что только это помогает как-то удержаться в ускользающей реальности. Его ищет внучка – у них большое путешествие, одно на двоих.Новый роман Александры Шалашовой – пронзительное размышление о любви к трем женщинам, о том, как в сумраке подступающей деменции остаться собой. Ведь ты – это ты, пока даже в полной темноте помнишь, как тебя зовут.
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)
Литературно-художественное издание
Редактор:
Издатель:
Главный редактор:
Руководитель проекта:
Арт-директор:
Корректоры:
Верстка:
© А. Шалашова, 2025
© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025
– Эх, гады-коммуняки…
Он теряется, потому и вылетает присказка. Дочка Иринка, Иринка-мандаринка, вечно говорит, что это все ни к чему, что нужно себя контролировать, что ли, а то стыдно.
– Ну чего вы там копаетесь? – Работница почты теряет терпение, выглядывает из своего окошка, наклоняется вся. – Паспорт нужен, говорю же, первый раз, что ли?
А руки у нее крепкие, сильные, неженские, с частыми темными пятнышками-веснушками. Он все смотрит на эти руки, а потом наклоняется вниз – сразу что-то загорается в голове, туманится зрение.
– Палочка… – объясняет, – сейчас подниму, погодите. Эх…
Но наклониться не может, не может достать, нащупать в черно-сером месиве снежной каши, какая всегда здесь случается в декабре.
– Вот, на… – Какая-то старушка – он замечает сквозь муть давления – поднимает палочку, вытирает наскоро рукой, подает ему. – Грязнющая она, правда. Ты руку-то потом помой, как домой придешь. Да и палку вытри.
И отчего-то так кольнуло это, обожгло теплым –
А еще как будто бы знает, что он теперь дома один. С лета, получается, не привыкнет никак. С июля.
– Спасибо. – Он кивает женщине, она маленькая еще, едва до плеча достает, хотя и он с возрастом сделался ниже ростом,
Забирает пенсию, чувствуя потом спиной, что как-то нечестно будет не дождаться теперь ее: она подняла, она побеспокоилась, а он что?
И стоит на улице, у выхода, делая вид, что сигареты ищет, хотя никогда не курил. И вот выходит она – быстрая, юркая; не похожая так на жену, какой она была в последние годы (хотя об этом лучше не думать, он пытается). Шура его не виновата ни в чем, и что матом на него, случалось, что он – матом, не виновата.
Гад был, если подумать. Хоть в чем-нибудь обязательно был гад. По мелочам пилил: что газеты не вынула из почтового ящика, что оладьи подгорели.
А эта, юркая, проходит мимо, будто он и не стоит здесь.
– Эй. – Он не уверен, он пробует слова. – Может, провожу тебя? Мерзость вон какая под ногами.
В декабре, и верно, соль, песок и снег смешались, вот он чёботами и месит.
– А тебя самого кто потом проводит?
– Ну ты и проводишь. Я тебя, ты меня. Вот так.