Она родилась в 1575 году за толстыми стенами замка Святого Эльма, где ее отец был комендантом. Дон Альваро, давно уже обосновавшийся в Италии, снискал милость королевского наместника, но навлек на себя враждебность народа и дворянства Кампаньи, которых ожесточили злоупотребления испанских чиновников. Никто, однако, не смел усомниться в его честности и знатности происхождения. При содействии своего родича, кардинала Маурицио Караффа, он женился на внучке Аньезе де Монтефельтро, Валентине, последнем отпрыске, в коем исчерпал себя род, щедрее всех других наделенный дарами. Валентина была прекрасна — светла лицом и стройна станом; слагатели сонетов в Королевстве Обеих Сицилий не находили слов для описания ее совершенств. Озабоченный угрозой, которую подобное чудо красоты могло представлять для его чести, по характеру не склонный доверять женщинам, дон Альваро держал жену в почти монастырском уединении; жизнь Валентины проходила либо в унылых калабрийских поместьях мужа, либо в обители на острове Иския, где она пребывала во время великого поста, либо в тесных сводчатых комнатах замка, где в подземельях томились подозреваемые в ереси и враги королевской власти.
Молодая женщина кротко приняла свою участь. Она родилась в Урбино, в кругу самых утонченных и просвещенных людей своего времени, среди античных рукописей, ученых бесед и звуков виолы д'амур[1].
Последние строки умирающего Пьетро Бембо[2] были посвящены ее предстоящему появлению на свет. Мать, оправившись после родов, сама отвезла ее в Рим, в монастырь Святой Анны. Бледная женщина с печальной складкой у рта взяла девочку на руки и благословила ее. Это была Виттория Колонна[3], вдова победившего при Павии Ферранте д'Авалоса и восторженная подруга Микеланджело. Проведя ранние годы в обществе этой суровой музы, Валентина еще в юности приобрела необычайную серьезность и то особое спокойствие, какое свойственно людям, даже не надеющимся на счастье.
Муж, снедаемый честолюбием, часто впадающий в исступленное религиозное покаяние, пренебрегал ею, а после рождения второго ребенка, сына, окончательно оставил ее. У нее не появилось соперницы: дон Альваро позволял себе заводить любовные связи при неаполитанском дворе лишь в той мере, в какой это было необходимо для поддержания его репутации дворянина. Говорили, будто в часы уныния, когда человек дает себе волю, дон Альваро надевает маску и отправляется к блудницам-мавританкам, продающим себя за деньги, в портовые кварталы, где сводни сидят у дверей под чадящим светильником или возле жаровни. Донну Валентину это нимало не беспокоило. Она была безупречной супругой, не имела любовников, равнодушно внимала галантным петраркистам, не участвовала в интригах, которые затевали, объединяясь между собой, те или иные фаворитки наместника, и не избирала себе среди прислужниц ни доверенных, ни особо приближенных. Согласно этикету она появлялась на придворных праздниках в великолепных платьях, подобавших ее возрасту и положению, но никогда не останавливалась перед зеркалом, чтобы взглянуть на себя, одернуть складку или поправить воротник. Каждый вечер дон Альваро находил у себя на столе счета по хозяйственным расходам, проверенные твердой рукой Валентины. То были времена, когда недавно введенная в Италии Святая инквизиция бдительно отслеживала малейшие колебания в вере; Валентина старательно избегала разговоров на религиозные темы и исправно посещала церковные службы. Никто не знал, что она тайно посылает узникам крепости белье и целебные зелья. Позднее ее дочь Анна не сможет припомнить, как мать молилась; зато будет вспоминать, как она подолгу сидела в келье монастыря на Искии с раскрытым «Федоном» или «Пиром» на коленях, положив прекрасные руки на подоконник открытого окна и задумчиво глядя на дивный залив.
