В сауне сейчас будет очень жарко. Делаю глубокий вдох и прошу Пита включить свет. Смотрю запись с камеры и внезапно отчетливо вижу сауну. Джанин ничего не заметила. Она завернулась в полотенце и вытирает лицо над раковиной.
Лампочки замигали. Джанин прекращает процедуру и хмурится. Она идет к сауне с гримасой раздражения на лице.
Она заходит в сауну, а я задерживаю дыхание и чешу шею. Дверь за ней бесшумно закрывается. Сначала Джанин ничего не замечает. Вижу ее макушку, когда она тянется, чтобы выключить свет, и обмахивается рукой, оттого что сауна включена на полную мощность. Смотрю, как она тянет дверь, — стекло слегка покачивается, но не поддается.
Проигнорировав сообщение, завороженно смотрю на Джанин, которая все сильнее паникует и несколько раз нажимает на кнопку.
Джанин сидит под таким углом, что я ее больше не вижу, но она стучит по стеклу, и Генри, встревоженный шумом, бежит в ванную. Услышав его, она встает. Ее глаза выглядывают из-за матовой полосы на двери. Она просит собаку позвать на помощь, — идиотизм, свидетельствующий, что она начинает сходить с ума. Генри смотрит на нее снизу вверх — уши прижаты, а тельце дрожит. Он наклоняет морду, поворачивается и выходит из ванной. Переключаю изображение и вижу, как он ложится в свою маленькую кроватку в коридоре и быстро засыпает. Возможно, Генри лучше разбирается в людях, чем я думала.
Проверяю время на телефоне. Она пробыла в сауне пятнадцать минут. Пишу Питу:
Я обдумываю. Нет времени, чтобы позволить ей медленно превратиться в уголек. Но ей нельзя сильно обгорать — будет видно, что она не смогла выбраться.
Попиваю вино и наслаждаюсь легким ветерком, зная, что Джанин сейчас этого не хватает. Отвлекаю Пита от слишком пристального наблюдения за камерами рассказом о потенциальной поездке в Айову, и он сразу же заглатывает наживку, расписывая, как здорово было бы потусоваться в реальной жизни. Мы обсуждаем, что бы мы делали вместе, он становится все более кокетливым, а я предлагаю полезные занятия, которые одобрил бы его церковный лидер.
Все это время присматриваю за Джанин, застрявшей в парилке. Я не вижу никакого движения и понимаю — если хочу поговорить с ней, придется сделать это сейчас. Я прошу Пита подключить меня, хоть и осознаю риски.
Наступает короткая пауза, а затем Пит сигнализирует — можно начинать. Я делаю глоток вина и оглядываюсь убедиться, что никого в пределах слышимости нет. Подношу телефон к губам и говорю тихо, но четко.
— Ты, наверное, сейчас не в настроении для серьезного разговора по душам.
Она вскидывает голову и вытирает запотевшее матовое стекло одной рукой.
— Я просто хотела, чтобы ты знала, почему это происходит именно с тобой. Это не несчастный случай. Ты, наверное, уже поняла это. Я не криминальный авторитет, мне не нужны твои драгоценности. Ты ничего не можешь мне предложить, чтобы это остановить.
Она начинает что-то кричать, отчаянно колотя в стеклянную дверь.
— Помолчи. У тебя нет сил на истерики. Твой муженек оставил мою мать с ребенком. Он бросил ее. Отверг меня. И с тех пор ваша семейка живет в удовольствии и комфорте. Разве это справедливо? Мне так не казалось, когда я наблюдала, как моя мама бралась за любую дерьмовую работу и становилась все слабее. Справедливо ли, что у вашей дочери было все, о чем она когда-либо мечтала, а меня воспитывали люди, которые делали это только для чувства собственной важности?
Теперь она выглядит обезумевшей, одной рукой хватаясь за шею.
— Дышать становится все труднее, да? Ну, это больше не проблема, так что постарайся сохранять спокойствие. Будет хуже, если ты запаникуешь. Честно говоря, я думала ничего не объяснять, но мне хотелось, чтобы ты знала предысторию, — чисто из вежливости. Мой отец. Твой муж. Вот почему ты там. Хорошо знать, кого винить, так?
Пит начинает мне писать.
