На самом деле меня больше волнует место наших кинозвезд, включая Наталью Фатееву, в мировом кино. Все охают, когда на экране Лорен, Тейлор, Монро, Бардо, но чем они лучше Орловой, Серовой, Самойловой, Быстрицкой и многих других? Да ничем, просто долгое время мы жили при железном занавесе, и все на Западе казалось сказкой. Да и наша культура отлична от западной, большинство любят душевное, чуть слезливое, хотя некоторым достаточно голых попок и завываний. Если честно, артисты – самая нежная, самая обаятельная профессия, не случайно их часто сравнивают с детьми. Они жаждут славы, они летят в ее обманчивые костры огромной массой и сгорают в беспощадном огне, лишь очень немногие достигают вершин, становятся узнаваемы и раздают автографы толпам поклонников. У большинства – утренние репетиции, возня на кухне, семейные заботы, дети, нехватка денег, вымотанность после спектакля или съемок, подработки на стороне, на елках, в клубах, на корпоративах, на концертных выездах в провинцию и пр. Большинство с годами постепенно уходят в обоз… многие терпят горькое разочарование. Мы стареем вместе с артистами, они – спутники нашей жизни, когда они умирают, нам кажется, что ушла и часть нашей души.
…Мы расставались и не в силах были расстаться. Мой бросок на уик-энд: Москва – Коктебель, там в известном всем приюте литераторов и артистов у Волошина отдыхала Наташа с сыном. Летел, добирался на такси, прибыл поздно вечером, Наташи в корпусе не оказалось, я нервно дожидался ее. И дождался, счастливец! Маленький Володя спал (нет, не орал: выгони этого мерзкого дядьку!), Наташа приняла меня вполне радостно. Но я спешил обратно в столицу, общались мы недолго, разок удалось окунуться в море, артистический пляж созерцал нас со сдержанным любопытством – хороший повод для светских пересудов. Горькое окончательное прощание имело место чуть позже в ресторане сада «Эрмитаж». Уже навсегда, какое это бесконечное и тупое слово – «навсегда»! – на наших глазах блестели слезы. И прощай, навек прощай, крутится карусель жизни, пока не остановилась, крутится и крутится шарф голубой, годы превращаются в века и тут же – в мгновенья.
И вот летом 1996 года неожиданный подарок судьбы – и я оказался на кинофестивале «Кинотавр» в Сочи. Курорт еще не пережил всех потрясений 90-х, пляжи пустовали, море не нагрелось, и лишь отдельные смельчаки бороздили воды, уже возникли самодельные шалманчики с мангалом. В гостинице «Жемчужина» я случайно столкнулся с Наташей. Мы опешили, мы удивились, мы обрадовались, мы даже коснулись друг друга щеками, мы вышли к морю. Нам было когда-то по тридцать лет, и увиделись через тридцать. Как живешь? как дела? как здоровье? и прочие банальности. Мы изменились, и весьма. Я, дважды разведенный и счастливо женатый, ушедший в отставку в 1980 году, занимался журналистикой и литературой, о чем мечтал всю жизнь. Наташа тоже разводилась (на особом учете прогрессивной общественности ее возлюбленные), выглядела великолепно и, в отличие от многих пьющих и гулящих, каждое утро совершала чемпионские заплывы в холодных водах.
Так мы и смотрели друг на друга, уже совершенно чужие, словно с разных планет, – легкое любопытство, легкая симпатия, все очень легкое – и только. Серое безмолвное море, визг голодных чаек, сквозной, продувающий ветер, солнце светило надменно и холодно. Все прошло, да что там прошло – пролетело, промелькнуло, промчалось со свистом, как и вся жизнь, все унеслось в грохочущую пропасть времени. Одна надежда, что когда-нибудь в далеком графстве Кент поставят памятник с двумя человечками, пронзенными нежными стрелами Амура.
О, дон Антонио, вы совсем не изменились! Сколько мы не виделись? Шесть лет? Нет, я насчитал семь. Неужели вам только шестьдесят два? А эта прекрасная сеньорита, подавшая нам меню, ваша дочь? У вас трое сыновей, ого! Один работает в соседнем баре. Жизнь течет, Антонио, мы медленно, но верно стареем, и что дальше? Помните, как мы напились у вас до чертиков, да еще прихватили с собой три бутылки риохи. Это было белое парфюм? Неужели я тогда любил белое? А тут на пляже великолепно, и ваш ресторанчик великолепен, и вы сами великолепны, дон Антонио… И тут мелодия:
Это басовитый баритон вольнолюбивого Анатолия Головкова перекликается с всхлипами чаек и мерной поступью волн.
Это испанская война, это последнее братство народов против зла, это интербригады, наша помощь республиканцам, самоотверженные добровольцы и, конечно же, венгерский поэт Матэ Залка, писатель Михаил Кольцов, будущий маршал Родион Малиновский, их целая когорта…
Это моя юная вера в победу коммунизма!
