Я отчаянно визжала и хохотала, уворачиваясь от него, когда он на протяжении семи часов непрерывно гонялся за мной в поставленном на уши и сошедшем с ума доме.
Когда ему становилось мало, я выкидывала очередную шутку, и он из синего становился бурым и упорным.
Не знаю, сколько дней продолжались бы гулянки. Толстяк уже никого не слушал. С идиотским выражением барбоса, следующего за врагом, он рвался и рвался за мной, не слыша вообще ничего и никого. По-моему, он чокнулся. Он даже своих приехавших слуг, которые вырастили его, не отличал от столбика. Он тяжело и загнано дышал, еле ходил, но держал цель и рвался к ней непрерывно. Я отчаянно визгала, удирая от упорного гостя.
– Мир сошел с ума... – покачивая головой из стороны в сторону, бормотал старый слуга, ходя кругами вокруг столба.
Остальные слуги ходили в обратную сторону вокруг дома.
Отец с кем-то ругался наверху, не обращая внимания на эти крошечные шалости.
– Ну как я ей запрещу это делать!?! – чуть не плакал он. – Вот пойдите и остановите ее рвущиеся искрящимся фонтаном шалости сами!
Послышался маленький бой. Похоже, папе кто бил по голове. Вазой.
– Да, я разрешал ей это делать и раньше, – крича, оправдывался папá, – ибо большие сабантуи веселья и шалостей, которые она устраивала везде, доводя чуть не до умопомрачения персонал, были для нее репетициями того переполоха и хаоса, который она привыкла режиссировать во вражеских лагерях или тех домах, где надо было что-то выкрасть... Это сотни раз спасало нам жизнь, игра – это всегда тренировка... Она уже чувствует толпу просто удивительно, кажется инстинктивно, и те взрывы смерти, паники и хаоса, которые она в одиночку устраивала в самом центре расположения лагеря солдат, надолго запоминались врагам. Один раз она устроила такой хаос в темноте в лесу, что почти голыми руками вырезала целый полк, отправленная на разведку, уничтожив солдат вместо того, чтоб разведать или чтоб они просто поймали ее, когда обнаружили. В этой панике она наловила столько рыбы, что они разбежались по лесу, а она одна осталась в лагере, хоть должно было быть наоборот.
Судя по шуму, ударам веера и крикам, производимому там, я поняла, что какая-то старая женщина занимается воспитанием моего отца.
Все еще полная весельем, я быстрей слиняла прочь, пока меня не воспитали тоже. Это бывало больно. У отца исключительно гнусные знакомые старушки, считающие его ребенком, а нас так вообще своим объектом воспитания. Не знаю, кто им вбил в голову эту глупость, что на них это возложено, но я очень страдала, когда старушки были убеждены, что я должна им подчиняться как компаньонке и дуэнье, чтоб они меня воспитали.
Одна из них, какая-то родня на киселе, вообще считала меня своим дитем (условно), и поступала соответственно (больно). Она методично и упорно мечтала сделать из меня леди.
Гнусный замысел!
Я делала все возможное, чтобы сорвать и расстроить ее коварные планы.
Кончился день, в котором было столько визга и смеха, плохо – приехали усатые няньки из дворца под два метра ростом (те, кто растили «мальчика»). В числе которых были и его учителя (фехтования, бокса и, как ни странно, джиу-джитсу), и, увидев, что их маленький мальчик сбрендил (носится по поместью вдрызг пьяный с большим ножом в руках), взяли его под белы рученьки, да в карету.
Все сразу поняли – допился ребенок до белой горячки, усы торчком, фрак волочится за ним хвостом, а в самые последние минуты вообще стал кидаться на всех с ножом – ему везде мерещились привидения, и даже в старушке ему мерещились молоденькие девочки. Я чуть от смеху не умерла, когда он бегал по кругу вокруг тополя с ножом за нашей худенькой бабулькой-воспитательницей, уверяя, что сделает ту королевой.
Его взяли в самый разгар этого веселья. Хорошо хоть поспешили – мы с Мари как раз умирали и уже больше даже не могли плакать, бездвижно лежа над ними на крыше веранды, и с нее со всей силы болея душой за нашу бабушку, и помогая ей, чем могли (криками куда бежать и искренними соболезнованиями, и пожеланиями, и состраданием до слез). Мы так были взволнованы, что рыдали даже еще над живой. Мы такие жалостливые и чувствительные!
Добры молодцы подхватили принца под белы рученьки, отчаянно матерясь, ругаясь и упрашивая при этом, когда толстяк «увидел» в них молоденьких девочек. Мы с Мари лежали покатом на крыше и стонали тихонько.
Один из богато одетых гвардейцев пригрозил нам кулаком.
– Мы еще с вами разберемся! – рявкнул он. – Еще посмотрим, что скажет королева, когда узнает, что за картинки вы дали в приданое маленьким детям!
– Маленьким детям – спокойной ночи!!! – хором проскандировали мы с Мари им вслед.
В карете задергались.
– Я! Я! – заорал гвардеец.
Я приподнялась, нахмурилась и вперила в него холодные глаза.
– Ну и что ты мне сделаешь? – вдруг холодно всерьез спросила я, перестав играть.
Тот вздрогнул.
А потом, уставился на мое лицо взглядом, и вдруг побелел. И прикипел к моему лицу взглядом.
Что он там увидел?
