Рахман регулярно читал газеты и знал, что в России людям месяцами не платят зарплату. Живущий на севере пенсионер в квартире потерял сознание, упал и примерз к полу из-за отключения отопления.
— Почему ваши парламентарии защищают людей капитала, а не простых граждан?
— Они сами с головой залезли в Сундук и шарят в нем в поисках, что бы еще прихватить… — отвечала ему Анна. — Не до людей им… Не до нас…
Она недавно вернулась с Украины и в поезде видела кощунственное: какие-то «качки» везли с Ямала в Харьков группу хрупких и нежных, как Майяне, девочек под предлогом знакомства с евангелистской общиной.
В длинных юбках, с накрашенными не по возрасту губами, они весело смеялись, с удовольствием глядели в окно.
— Почему вы в поезде, а школа как же? — спросила в недоумении Анна.
— Мы из далеких поселков, на Ямале школ уже нет, — ответила старшая. — Мы не умеем ни читать, ни писать, — буднично, без какой-либо боли за себя рассказывали они. — Вот только одна из нас считать умеет.
Девочки гляделись в зеркало, поправляли волосы. Как и Майяне когда-то, закалывали их яркими заколками. Только рассказывали иное. И ни одной книжки не было у них в руках.
— Как же родители отпустили вас так далеко?
Девчонки переглянулись между собой, рассмеялись.
— Мы из дома сбежали, они не знают, где мы…
В вагон зашли пограничники. Навстречу им поднялся седой и вроде благородной наружности человек. Через пять минут документы на девчонок ему вернули назад.
«Зачем сбегать из дому тайком, если намерения у сопровождающих благородные?» — спросила себя Анна и вдруг поняла, что девчонок везут, скорее всего, на продажу. Она поднялась, вышла за одной из них в коридор, стала дежурить около туалета.
— Давай я запишу твой адрес, — шепнула она девочке, когда та вышла с полотенцем через плечо. — Родителям домой сообщу, где вы…
— Зачем? — испугалась юная жительница Ямала, занесенная, может быть, огромной уже бедой на пролетающие за окном поля Украины.
— Вдруг что-то случится, они должны знать, где вы…
— Пастор ничего плохого не позволит, — недовольно поджав губы, ответила гордо девочка. — Пастор у нас хороший.
Она скользнула мимо и спокойно ушла в купе, из которого уже с угрозой во взоре поглядывал на Анну здоровый мужик, которого неопытная девчонка приняла за священника.
«Неужели и к нам пришла торговля детьми?» — смекнула вдруг Анна, когда увидела плевок гноя в мойке, над которой только что умывалась девочка.
«У них же туберкулез, кому они всерьез нужны?» — обдумывала она тяжелейшую ситуацию, совершенно не зная, как помочь попавшим в беду девочкам, нежным и трогательным, как и Майяне из Панаевска, но беззащитным, как и те мальчишки, которых когда-то на продажу, по словам Рахмана, везли по африканской саванне в мешках.
«Если у них туберкулез, слабое здоровье… Они же никакой эксплуатации над своими крошечными и больными телами и трех дней не вынесут. Возможно, девчонок везут на… органы?»
Поезд затормозил. В Харькове сбежавшие с Ямальского полуострова девочки дружно спрыгнули с подножек вагона. Их подхватили уже местные «качки», на две головы выше своих подопечных. Пастор что-то девчонкам шепнул. Глядя на Анну, они покрутили пальцем у виска, а «качки» украинские с перрона погрозили ей кулаком.
Вернутся ли когда-нибудь эти северянки в края, «где олень держит на рогах день»? Где пускают прозрачные гейзеры в холодной Обской губе белухи, где живут щекур, гагара, налим… Будут ли и они еще там жить?..
Капитал… он выгоду не упустит. В любые века, в любом краю. У всех поколений, которые позволили согнуть себя Капиталу. Даже если в мешках шевелится плачущий и беспомощный товар. Или бойко пока еще прыгает с подножки вагона. Помощников у этого алчного, циничного устройства много: благородные пасторы, киношные режиссеры…
Еще действуют в стране Конституция и ее 41-й закон, по которому медицина для всех граждан бесплатная, однако на экранах телевидения уже кочуют кадры о бедном юноше, у которого больна мать, или перед нами — молодая женщина с больным дитем на руках, а за операцию почему-то надо платить, притом очень много. А денег на операцию у наших граждан, что в кино, что в жизни, нет, потому непременно надо бы, как подсказывают сценарист и режиссер, кого-то обокрасть или убить. Потом будь что будет…
Можно, конечно, за такое святое дело, чтобы помочь своим, но при этом уничтожить других, пойти и в тюрьму. Это выглядит красиво в фильме. Но в жизни иное: новичка потом будут всем камерным братством без устали насиловать. Он пойдет по рукам грязных подлых мужиков, на которых в камере по ночам никакой управы. А выйдя на свободу, паренек с порванной прямой кишкой больше трех месяцев не проживет.
Режиссер, конечно, об этом умалчивает. Ему нужна лишь романтика воровства, однако не страшная реальность жизни и боль преждевременной смерти.
То есть интеллигенция открыто, всеми художественными формами нагло и подло толкает человека на преступление, растлевает его. Интеллигенция занимается киллерством, убивая чужую душу, желая другому того, что каждый из них не пожелал бы своему родному дитю.
