— Уже всюду радио, телефон, Интернет, самолеты… Как можно в наши дни проповедовать рабство? — возмущался нынче и Рахман, а вспомнив Фарука, погрустнел и добавил: — Мусульмане выслали ему фетву — предупреждение, что убьют его, если он не прекратит свои выступления на митингах.
— И как же он?
— Скрывается где-то… Вроде в Англии.
Но, кажется, готов был скрыться из этой жизни и Рахман. Жена не подзывала его к телефону, когда звонили друзья, которые остались на прежних позициях. Уничтожала газеты, еще защищавшие советские принципы жизни, они ей, видите ли, давно надоели. Контролировала почту. Все больше и больше ее безработный муж просто болтался на улицах. Но и на огромных московских проспектах ему тоже теперь было тошно. Особенно когда видел юных девочек в мусульманских платках.
— Зачем это им? — спрашивал он свою коллегу. — Они хотят многоженства?
— Как ни странно, уже хотят и этого, — отвечала она ему.
Рахман охотно и долго рассказывал, что в мусульманском обществе «запрещается мужчине смотреть даже на портрет женщины, тем более — с наслаждением». Шариат не признает красоту человеческого тела на фото, в скульптуре и на картине. Врач-мужчина имеет право осматривать больную только через… зеркало. Муж может избавиться от жены, не объяснив ей причин развода. При любом мусульманском браке обязателен выкуп.
— Как будто верблюдицу покупают и проверяют качество шерсти, окрас, способность к плодовитости… О любви речь в нашем обществе не идет.
Анне тут же представилось, каково нынче живется в кишлаке когда-то колхозному бригадиру, шустрой и грамотной Мухтасар, где Сундук теперь открыто и нагло руководит жизнью уже почти на государственном уровне. Выстояла ли она, уехала ли, по-прежнему ли переживает за молодых, а может, как и Рахман, печально глядит в эту минуту на деревья вдоль улицы, на которой уже почти нет прежних лиц, а появились какие-то странные мрачные мумии, по нос закутанные в платки?
— Мы столько сил положили на то, чтобы мусульманские девушки спокойно учились, работали, гордились своими косами и прическами, а они… в Йемене, к примеру, уже проводят конференции, на которых сами женщины высказываются в пользу их же битья и кастрации… Объясни, что это? Мы не знали, что глупость человеческая бесконечна? Почему даже в России, еще недавно в гордой атеистической стране, девушки легко и охотно влезли в хиджабы? Знают ли они, что за этим стоит? — спросил Рахман свою спутницу.
— Что именно?
— Придет время, и их дочерей начнут отдавать замуж в девять лет… А то и в шесть… По шариату совершеннолетними считаются мальчики двенадцати лет и девочки с девяти лет.
— Но ведь в наше время это… — возмутилась Анна. — Это пора… и притом очень жестко — менять. В мечетях должны… Разве государственные установки не имеют значения?
— Государство? В нашем мире оно нужно только для того, чтобы подчинить его религии. И доить. Во все века. Да и женщины не отличают религиозный мираж от реальности и довольны уже тем, что сидят в четырех стенах. Но когда их дочерей начнут бить на площадях плетьми за любовь к другому мужчине, когда им за это будут отрезать носы, как в Афганистане и Пакистане, — продолжал Рахман, — может, и одумаются… Я этим восхищаться не могу. Это за норму я не могу принять.
Умный и честный человек не может бежать вслед за регрессом. Не может спокойно вернуться на пятьсот или хотя бы на сто лет назад. Тупость признать за ум, подлость, даже после ее вселенской победы, — принять за истину. Рахман не вписывался в грязь нынешнего дня. Идеалы наживы, издевки по отношению к старым друзьям, мгновенная смена масок на собственном лице — не были ни прежней, ни новой его сутью. Этот человек всей своей мятущейся душой расплачивался за политическое предательство советских нуворишей, которые легко, будто птицы, спокойно перелетели в другую реальность. Но оставили за своей спиной кладбища, на которые бездумно уложили не только прежних сторонников, но и истины, во имя которых жили и трудились миллионы людей планеты. Кто бы объяснил, почему у честного человека всегда так много в душе рубцов?
В таком случае каков смысл величин постоянных? Нужны ли они, если на земле умирают даже вулканы. Когда за один только год подходят и отходят друг от друга миллионы мужчин и женщин. Если уходят в небытие вместе с эрой даже секвойи. Зачем тогда при шустрой изменчивости всего живого диковатым пустынным вараном застывать на тропах уже иной эпохи?
— Как по-твоему, что будет с твоей страной? — спросила коллегу Анна.
Сигарета опять мелькнула в руках Рахмана.
— Когда-нибудь кончится война между севером и югом, — объяснил он. — У каждого будет своя победа. Все, как и у вас. Только немного наоборот, — отвечал он неторопливо. — Ваши южане советскую страну обменяли на шариат, а русские говорили, зачем нам эти чурки-турки, когда у нас есть нефть? Страна от всех вас ушла, зачем ей такие придурки? Тем более — всех национальностей. И опереться не на кого.
