– Извините за опоздание, – говорит он, хоть мы не договаривались о конкретном времени и нет никакого определенного дедлайна. Думаю, он говорит это по привычке, всегда полагая, что он куда-то, на что-то, почему-то опоздал. Я киваю ему, подзывая к компьютеру, чтобы рассказать о собрании, бдении, нашей первой настоящей возможности оказаться причастными ко всему этому.
Трэвис смотрит на экран и буквально подпрыгивает.
– Черт, чувак, нам надо туда пойти. Нужно кому-то из них рассказать, что ты видел.
Чего?
Что он говорил?
Ну, могу поспорить, там будет другой полицейский. Это же бдение! На них всегда есть полиция.
Трэвис сует в карман визитку Уинна Андерсона, сначала хмуро взглянув на нее.
– Давай просто заглянем туда, – говорит он. – Это самое захватывающее, что происходило вокруг меня за последние годы.
– Я рада, что тебе так весело из-за несчастья этой семьи, – говорит Марджани, но не резко. – А теперь пойдемте, пока кто-то не занял наше место для пикника.
– Ты глянь какая, – говорит Трэвис. – Дерзкая чертовка.
Знаете, как когда едете куда-то с маленьким ребенком, вы проводите большую часть пути туда, подгоняя его, а затем, как раз когда вы почти на месте, он убегает вперед, словно щенок, прыгающий с места на место, обнюхивающий всем задницы, писающий на все, что видит? Вот это Трэвис каждый раз, когда мы куда-то идем. Он всю дорогу пялится в свой телефон, опустив голову, иногда присвистывая или посмеиваясь над каким-то тупым видео с ребенком, а затем, как только видит людей,
Прошлой ночью, должно быть, шел дождь, потому что поля влажные и немного топкие. Мне приходится крутить колеса, чтобы не увязнуть, и в какой-то момент я обрызгиваю дождевой водой форму Марджани. Я киваю, извиняясь, и замечаю, что у нее на одежде возле левой лодыжки виднеются брызги крови. Что она делала до того, как пришла? У Марджани столько работ и она носит столько личин, что за ними невозможно уследить. Также стоит упомянуть, что кровь может быть моей. Каждые несколько недель я просыпаюсь и либо на простыни, либо на подушке обнаруживаются кровавые пятна. Я понятия не имею, откуда они берутся и почему они там. Раньше меня это нервировало, но в итоге я перестал переживать. А что поделать, понимаете?
Марджани находит понравившееся ей место и расстилает покрывало, старое, с эмблемой «Сент-Луис Кардиналс», доставшееся моей маме бесплатно на бейсбольном матче двадцать лет назад и каким-то образом оказавшееся со мной в Атенс – оно сильно отдает пивом, сигаретным пеплом и арахисом. Мне не нравится это покрывало, но я храню его. Оно напоминает мне об Иллинойсе, маме и всяких высоких взрослых. Марджани машет Трэвису, который уже удалился от нас на целое футбольное поле и разговаривает с кем-то незнакомым так, словно они выросли вместе. Он кивает, жестом просит свою собеседницу подождать секунду и бежит к нам, будто мы горим.
– Эй, эй, эй, дайте-ка я откупорю вино.
По непонятным мне причинам, моя мать, навещая меня, заполняет мою кухню бутылками вина, хоть я никогда в жизни его не пил и это противоречит религии Марджани. (Хотя как же ей иногда это не помешало бы.) Трэвис единственный, кто его пьет, и он всегда приходит за бутылками или просто остается выпить, пока проводит время со мной, и я думаю, я только что понял, почему моя мама покупает для моей кухни вино.
– Чувак, зацени, – говорит он, указывая вдаль. Я вижу только Оркестр красных мундиров, тащащий свои инструменты. Какой странный инструмент – труба. Интересно, во сколько разных форм они скрутили металл, пока поняли, что для такого звучания им нужна именно форма трубы.
Я качаю головой.
– Нет, нет,
