Я просыпаюсь бог знает сколько времени спустя, больше не видя перед собой свою ногу. Котов тоже не видно. Я лежу на боку, все еще в маске, но я не уверен, нужна ли она мне еще. Вроде бы ничего не застряло у меня в горле или легких, я дышу легко и свободно, и надо признать, я чувствую себя абсолютно фантастически, словно я проспал целых три дня. Я поворачиваю голову направо, чувствуя похрустывание кучи позвонков, когда мою шею возмущает нарушенние покоя. Я открываю глаза. Комната теперь не такая белая. Это просто обычная больничная палата.
Мне удается получше оглядеть окружающий меня мир. На телевизоре в беззвучном режиме включен ESPN[8], хоть даже без звука я все еще слышу, как двое мужчин среднего возраста кричат друг на друга. Жалюзи закрыты, но я вижу, что снаружи темно. Сколько я пробыл здесь? Пиканье не прекратилось, то есть мое сердце все еще бьется. Простыни чистые и свежие, и это значит, что на этой кровати раньше случилось что-то ужасное, что нужно было спрятать. На планшете в ногах кровати прикреплена карточка. Два стула для посетителей со сложенными экземплярами «Флагштока», альтернативного еженедельника Атенс, пустуют у стены. (Я взял свой онлайн никнейм из «Флагштока», соединив это со старой песней Harvey Danger
Наконец я пришел в себя. И я еще жив.
Дверь открывается. Марджани. У нее потек макияж. Все это время Марджани была накрашена. Я понятия не имею, что приходится делать женщинам каждый день. Из-под платка у нее выбиваются волосы, что расстроило бы ее, если бы у нее было время это заметить.
– Ох, Дэниел, – говорит она, бросаясь ко мне в порыве эмоций, о котором я не думаю, что он мне нравится. Я немного ворчу, и она отступает и смахивает прядку волос с лица. – Извини, я так испугалась.
Да. Мы вовремя привезли тебя сюда.
[Молчаливый, грустный кивок. Она вытирает глаза.]
– Рядом была полицейская, – говорит он. – Она увидела, что я паникую, потому что не могла помочь тебе откашляться, и ты начал синеть, поэтому она подбежала и начала делать тебе искусственное дыхание.
Я посмеиваюсь. Всем всегда хочется это сделать. Это не помогает, но зато придает им героический вид.
– Когда я оттащила ее, мужчина поднял тебя и вынес из парка, – говорит Марджани. – Та милая женщина, Ребекка, оставила машину неподалеку, и мы немедленно поехали сюда. Кто-то вызвал «скорую», но у нас не было времени ждать. Мы внесли тебя в здание, и они сразу надели на тебя маску. Но мы очень испугались. Похоже, ты достаточно долго почти не дышал.
Я смотрю на свое тело. Оно изрезано, ободрано и окровавлено, от лодыжки до самого бедра, на обоих ногах. Я ворчу.
Она разражается слезами.
– Мужчина тебя сначала уронил, – говорит она и обхватывает свою голову руками. Она ужасно чувствует себя из-за этого, но зря: мысль о Добром Самаритянине, пытающемся помочь этому бедному калеке, который не может дышать, но затем роняющему меня на тротуар в ту же секунду, когда поднял меня, объективно уморительная. Охнули ли все вокруг? Подумали ли, что он
Я не знаю, видел ли я когда-то раньше Марджани такой обеспокоенной.
Дверь снова открывается. Крамер вваливается в комнату, зрители аплодируют, смотрите все, это наш чокнутый дружок Трэвис, живущий напротив. С ним полицейский. Это наш старый друг Уинн Андерсон.
– Чувак, что за черт, – говорит Трэвис. – Неудивительно, что я не мог тебя найти на митинге. – он оглядывает меня. – Ты что, ввязался в драку с полузащитником? – он мягко кладет руку мне на голову и засовывает трубочку, торчащую из стакана с водой, мне в рот. Он присвистывает. – Это дерьмо всегда жутко меня пугает.
Я смотрю на детектива Андерсона. Наши глаза встречаются с узнаванием. Он пытается быть невозмутимым, но у него это плохо получается. Я подмигиваю ему.
Я замечаю женщину за ним. Кажется, она не против, что остальные забыли о ее существовании.
– Привет, я Дженнифер, – говорит она. – Мы встретились на митинге. – я помню. Она была милой. – Вау, ты в порядке?
