— Вы изумительно предугадываете мои действия, Майкл. Ваша способность к предвидению бежит всяческих определений. Я оказался там, едва пробило десять. Вы, вероятно, знаете, что, хотя само поместье видно через торфяники издалека, подъехать к Уиншоу-Тауэрс можно только по сплошь заросшей аллее. Без лишних трудностей я спрятал машину в стороне от дома и прибыл к подъезду пешком, не привлекая ничьего внимания. В те дни — кто знает, возможно, он до сих пор там — поместье патрулировал крайне мрачный и не располагающий к себе дворецкий по фамилии Гимор, и я подозревал, что, несмотря на всеобщее смятение, мои шансы избежать встречи с ним весьма невелики. Поэтому я выждал момент, когда он скрылся в направлении надворных построек с каким-то поручением, и без труда запудрил мозги какому-то недоумку из челяди. Если мне не изменяет память, я представился коллегой доктора Куинса.
— Семейного врача.
— Совершенно верно, некоего знахаря, получавшего раз в три-четыре года взятку, чтобы Табита надежно оставалась под замком. Его авто я заметил на дороге в нескольких милях от поместья, а потому знал, что свой визит он уже совершил. При входе я сказал, что он попросил меня высказать независимое суждение. Как мне передать впечатление от состояния рассудка Табиты в то утро? Она рассказала мне, что произошло, — довольно спокойно, без видимых признаков шока или потрясения. Однако под ее самообладанием я уловил такое отчаяние, такое разочарование… Последняя надежда разбилась вдребезги, глоток свободы иссяк, будущее отняли… Я отнюдь не сентиментален, Майкл, женские чувства мне совершенно чужды, однако в то утро, как бы нелепо это ни казалось, сердце мое едва не разорвалось. Я вручил Табите конверт Фаррингдона; она положила его в свой бювар, не распечатав, и тут в дверь постучали — то заглянул попрощаться Мортимер. У меня имелось лишь несколько секунд, чтобы спрятаться. Одним прыжком я оказался в ее гардеробной, прикрыл за собой дверь, а Табита вновь взяла свое вязанье, погрузившись в привычную отрешенность. Разговор их был краток. Когда я смог вынырнуть из укрытия, мы с нею обменялись лишь несколькими словами. У нее в кошельке имелась значительная сумма, и Табита настояла на том, чтобы уплатить мне за услуги сполна. После чего я откланялся, выскользнул из дома через черный ход и кружным путем вернулся к машине; на этом закончились мои профессиональные отношения с Табитой Уиншоу. С тех пор я ее больше не видел.
Финдлей уставился перед собой. Казалось, его охватила глубочайшая меланхолия, я даже не нашелся что сказать.
— Было великолепное утро, — вдруг снова заговорил он. — Яркое солнышко. Синева неба. Золотеют листья. Вы бывали в тех краях, Майкл? Иногда меня туда очень тянет — по сию пору. Уиншоу-Тауэрс стоит на краю Спонтонской пустоши, и, не в силах сразу вернуться в город, я остановил машину в укромном месте и несколько часов просто гулял, обдумывая странности последних недель — что все это означало и с чем я остался. В тот день, наверное, в почву были брошены семена моей решимости перебраться в Лондон. Было воскресенье, но гуляющих почти не наблюдалось. Я бродил, предоставленный самому себе, а солнце милостиво светило на все мои замыслы и решения.
— Вам повезло, — сказал я. — Я тоже помню то воскресенье, но тогда лило как из ведра. По крайней мере там, где жил я.
— Бросьте, Майкл, вы преувеличиваете, — недоверчиво похмыкал Финдлей. — В то время вы были совсем несмышленышем. Как может ваша память отличать в такой дали один день от другого?
— И тем не менее я помню его очень ярко. В тот день мне исполнилось девять и родители повезли меня в Вестон-супер-Мэр. Шел дождь, и мы отправились в кино. — Информация эта Финдлею, судя по всему, показалась совершенно бессмысленной, а поскольку нам обоим грозил ностальгический ступор, я решил, что требуется быстро изменить тон беседы — Так, ладно. Что вы собираетесь делать с этой запиской? Оставить у себя?
Он еще раз прочел бумажку и отдал ее мне.
— Нет, Майкл. Мне она больше без надобности. Текст я уже выучил наизусть.
— Вы разве не хотите химически анализировать ее или что-то еще? Искать невидимые чернила?
— Насколько причудливые идеи приходят вам в голову, когда речь заходит об искусстве сыска. По сравнению с ними мои методы выглядят весьма прозаическими. Верно, я вас разочаровал.
Сарказм был скорее добродушным, чем ледяным, поэтому я решился подыграть:
— Это правда. Я вырос на диете из Эркюля Пуаро и Шерлока Холмса. Даже сам писал детективные рассказы — когда был маленьким. Разумеется, я надеялся, что вы окинете записку беспристрастным взором, потом посмотрите из-под полуопущенных век на меня и произнесете нечто внушительное. Например: «Это — единственное в своем роде, мой дорогой мистер Оуэн. Весьма и весьма».
Он улыбнулся.
