В обеденный перерыв, как всегда, красный уголок штурмуют работницы: не все любят ходить в столовую, хотя у нас и неплохая столовая — и кормят прилично, и цены нормальные. А в красном уголке можно и поесть, и послушать последние новости. Ольгуня, политинформатор ткацкого цеха, каждый раз читает газеты или рассказывает о том, что слышала по радио или что смотрела в программе «Время». Войдет в уголок и спросит от порога:
«Как жизнь, бабоньки? Все в порядке? Тогда посмотрим, что на белом свете делается!»
Ее слушали охотно: свой человек, не поймешь чего, без всякого стеснения спросить можно. Благодарили: «Спасибо тебе, Ольгуня, что греха таить: дома в газету заглянуть некогда, да и к телевизору не всякий раз подсядешь».
Женщины шумно усаживались за длинным узким столом с разбросанными по нему газетами и журналами, шуршали свертками. На специальной подставке появился чайник с заткнутым газетной пробкой носком, стаканы. Запахло начесноченной колбасой.
Я тоже достала из сумки кусочек буженины, булку, еще дома разрезанную и намазанную маслом, кулек с рафинадом и эмалированную кружку — в ней долго не остывает чай — и принялась за еду.
Не устаю удивляться: женщины уже успели нацепить серьги, брошки, часы, кольца — все это сверкает, как изделия ювелирторга на выставке.
И о чем только женщины не говорят в обеденный перерыв!
Сколько лет работают вместе и никак не наговорятся. Вот и сейчас я слышу голос одной из ткачих:
— Познакомилась я с этим... охламоном в отпуске. Какой с меня спрос? Холостячка! Интересный такой мужчина, видный, в душ при галстуке ходил. Ну, думаю, повезло мне, в театр позовет, в киношку, может, и потанцуем где в ресторане под «Брызги шампанского», разомну косточки. А он... хоть бы сто грамм мятных подушечек когда преподнес! Попросила его как-то газету мне купить, даю пять копеек, а он в кармане роется, три копейки сдачи ищет. Чтоб ты лопнул, думаю, паразит жаднющий!
— С моим Митькой жить можно,— раздалось с другого конца стола. — Он и детей из садика заберет, и в магазин сбегает, в прачечную белье отнести не побрезгует, а вот самостоятельности в мыслях никакой. Спросишь: «Митька, как лучше сделать то-то или то-то, давай вместе обмозгуем!» А он: «Как хозяйка скажет, так и будет!» — «Так ведь я у тебя, у мужа законного, совета спрашиваю!» Опять тянет рот от уха до уха, зубы выставляет: «Как хозяйка скажет, так и будет!» А чтоб тебе пусто было, соглашатель несчастный! Верите, бабы, не верите, а другой раз схватила бы, что под руку попалось, и с таким смаком тюкнула бы своего Митьку по темечку!..
— Это что! — вступает в разговор третья. — А мой-то, зарадость, какую моду взял: посуду бить. Выпьет на копейку, а шкоды на десягку наделает. Всю посуду разнес, зарадость душистая! Он куражится, а я деньги на бочку. Думала я, бабы, думала и надумала. Является он вчера с залитыми глазами: получку получил, хвать со стола тарелку — и об пол. Я беру другую, специально похуже выбрала, приготовила, чтоб не так жалко было, и тоже — трах! Он ахнул стакан, я — другой. Он хватает хрустальную вазу со стола, у меня аж сердце зашлось, но виду не показываю, рву со стены часы, такие, знаете, со звоном, старинные. Вижу, зарадость моя шары выкатывает: «Ты что, сдурела?» А я держу часы над головой обеими руками, как кирпич, и жду, когда ваза полетит на пол: не отступлюсь, пропадай, думаю, моя телега, все четыре колеса. Испугалсц, кинулся меня успокаивать. Ну, тут уж я разбушевалась. Как Фанто-мас...
— А мой что на старости лет надумал! — засмеялась мотальщица, Грушина сменщица. — Чего ты, говорит, как затюканный апостол ходишь? Я тебя, говорит, без фартука не вижу. Ты сколько лет не была в парикмахерской? Утром чуть свет встал, пошел занимать очередь на химическую завивку, дал на сбор пятнадцать минут. И еще приказал: «Седину закрась! Нечего хвастаться годами...» Оказывается, у его начальника жена старше меня лет на десять, а выглядит на десять моложе. «Ты не хуже ее, ей-богу,— говорит мой,— опустилась. Да только считай, что этого больше не будет. Приведу тебя в наилучший вид...» Сказал, что гардероб мой будем обновлять. Два внука растут, а он омолаживать старуху вздумал.
— Какая ж ты старуха? Сорок семь лет...
— А мою дочку в аспирантуре оставили... Я дальше мотальщицы не пошла, а вот дочка... Ученой будет.
— Моя провалила экзамен, двух баллов недобрала. На тот год с новым заходом. Химиком хочет быть. Пускай!.. Лишь бы человеком стала...
— Как жизнь, бабоньки? — сказала, входя в красный уголок, Ольгуня. Под мышкой у нее газеты. — Все в порядке? Тогда посмотрим, что на белом свете делается.
На белом свете делались страшные дела. Женщины слушали Ольгуню, возмущались, горевали. Какая-то хунта, подлые генералы, расстреливают людей ни за что. Сколько жизней загублено! Люди боролись за свободу, за счастье, чтоб ни войн, ни насилий, а их под расстрел, под пытки. Страдают и дети, и старики. И воюет-то верхушка, сами в золотых бассейнах купаются, и все им мало. Рабочий люд страдает... А за что?!
