— Не разумеешь? — спросила Ванда, щуря глаза. — Это по-нашему, по-купечески так говорят. А по-вашему — просто дать взятку.
— Ну это, брат, шалишь, мы, коммунары, люди передовые и на такое безобразие не пойдем, — отрезал Бондаренко.
Неприятный субъект в соломенной тирольской шляпе, подсевший к девице легкого поведения за соседним столиком, весело рассмеялся:
— Я ходил третьего дня на поклон к начальнику станции, просил дать мне товарный вагон. Говорю: «Вы мне вагон, а я вам пятьсот рублей золотом, и никому ни слова». А он, прохвост, расхохотался да как рявкнет: «Нет, ты мне дай пять тысяч и можешь говорить об этом кому угодно».
— Ну, и дальше что? — выпив пива и разламывая красный хрустящий панцирь рака, полюбопытствовала Ванда.
— Пришлось дать. И вот теперь всем рассказываю, в том числе и вам.
Неприятный субъект заказал подбежавшему старичку официанту графинчик холодной водки и два пирожных «наполеон». Девица робко посмотрела субъекту в глаза, прикрытые темными очками, и тихонько попросила:
— Мне бы, милый, котлетку.
— Хватит с тебя и пирожного. И водку, и пирожное заказываю сверх уговора. Это тоже следует принять во внимание.
— Тошнит меня от этих пирожных… — и, глотая слюну, добавила: — Несвежие они.
Девица была тоненькая, совсем молодая, с бледным чахоточным лицом.
— Как это — несвежие? Нехорошо так наговаривать, барышня, — возмутился официант, терпеливо ожидавший приказаний.
Ванда, пристально глядевшая на девицу, щелкнула ридикюлем, достала новенький бумажный червонец и сунула его в узенькую девичью руку:
— Плюнь ему, мерзавцу, в морду и беги отседова.
Девица робко поднялась, пробормотала:
— Спасибо, мадам… У меня дома голодный ребенок, — и, все время кланяясь, пятясь, неслышно выскользнула из подвала.
— Их тут, вертихвосток, вечерами как бабочек у фонаря, — объяснил официант, полотенцем, перекинутым через руку, вытирая высокий, с залысинами вспотевший лоб.
— Кем я только не была, а вот мадамой — никогда. Так что это она зря ко мне.
— А вас не Вандой звать? — осторожно спросил официант, все время присматривавшийся к ней.
— Нет! И точка. Получай за пиво и раки — и гуд бай! — Ванда щедро расплатилась, подмигнула официанту и потянула за собой на улицу всю компанию. Не может человек раз и навсегда освободиться от своего прошлого, оно нет-нет да и напомнит о себе.
Они вышли из прохладного подвала на раскаленный солнцем тротуар; к ним бросилась бойкая стайка мальчишек, торгующих сливочными ирисками и штучными папиросами.
Отмахнувшись от них, Бондаренко спросил:
— Кому же этого самого барашка следует отвалить?
— Коробкину Тимофею Трофимовичу, — сказал Светличный.
— Кому, кому? — Оба крестьянина приостановились от удивления.
— У него есть родной братец, большими делами ворочает на железной дороге. Все может.
— Сколько? Сколько надо дать? — В старческих глазах Отченашенко молодо вспыхнула ненависть.
— Думаю, пятьсот целковых устроит его, — прикинула Ванда. — Ведь он тоже кому-то должен дать.
— Выходит, укупорка дороже товара, — нахмурился Отченашенко.
— Да так уж издавна повелось: за морем телушка полушка, да рубль перевоз, — насмешливо напомнила поговорку Ванда.
— Ну, что ж, веди к этому Коробкину, — решил Бондаренко. — Погрузим свой трактор — и айда домой. Я уж и гостинцев детишкам своим накупил, у меня их шестеро душ.
— Не пойдем мы. Валяйте к нему сами, скажите — я послал.
Светличный назвал адрес Коробкина.
— Может, не пойдем? — робко спросила учительница.
— Ничего не попишешь. Издержки нэпа. Надо считаться с ними. Пошли, — решительно сказал Бондаренко.
Когда земляки ушли, Обмылок взял Ванду за руки и, заглядывая в ее красивые глаза, сказал:
— Ты знаешь, что я надумал в пивной?.. Потратить всю нашу деньгу на покупку облигаций.
— Ты что, Игнат, рехнулся или белены объелся? — Ванда пристально посмотрела на мужа. — Вроде бы, окромя пива, и не пил ничего, а несешь такую околесицу.
— Садись, дорогая. — Светличный подвел жену к парковой скамейке, они сели. Подождав, пока прохожие прошли, и убедившись, что их никто не слышит, Светличный продолжал: — На двадцатое августа назначили второй тираж выигрышей по государственному шестипроцентному золотому займу. Под Новый год состоится третий тираж, и так до бесконечности. Понимаешь, за пятерку можно выиграть сто тысяч рублей золотом. Но дело тут не в одном выигрыше. Мало я в это дело верую, тут и подтасовать могут, сделают так, что выиграют те облигации, что лежат в банке. Золотой рубль сейчас в самом соку. Уже объявлено: червонец будет котироваться на рижской бирже, заграничные буржуи уже признают его силу. Если купить сразу на десять тысяч облигаций, то через год можно содрать с государства шестьсот рублей процентов. Вот оно главное, что я хотел тебе сказать.
Ванда слушала молча. Слова мужа пробудили в ней давно угасший азарт игрока. Она не прочь хоть сейчас поставить все свое состояние на кон.
