— Вот они, требования контрреволюционной шпаны, уголовников, обозленных авантюристов! — крикнул Ковалев. — Честному матросу нечего бояться Особого отдела, а трибунал создан для борьбы с офицерьем, помещиками, бандитами. Вы что же, за помещиков, за контру? — А сам подумал: нехорошо, выходит так, будто он защищает не советскую власть, а себя, как бывшего председателя трибунала.
Повалил сухой снег, готовый вот-вот перейти в метель. Стало темнеть. Голодные люди иззяблись, закоченели, собирались расходиться. Калинин чувствовал себя так плохо, что сознание его мутилось. «Измена, предательство революции, — сказал в нем внутренний голос. — Сегодня славный Балтийский флот похоронил свое революционное прошлое». Нет, это была не та мысль, это болезнь говорила в нем. В Кронштадте мятеж, коварный и опасный, но революция победила раз и навсегда. Врага нужно смять, истребить, погасить контрреволюционный мятеж в зародыше. Но Михаил Иванович чувствовал, что физические силы покинули его.
Как бы издалека донесся до него голос председателя митинга:
— Завтра состоится собрание представителей всех кораблей. Они обсудят вопрос о выборах Совета на основе принятой резолюции… Митинг считаю закрытым.
На какую-то минуту Калинин перестал видеть, площадь исчезла из его глаз. Потом зрение вернулось, он увидел черные потоки людей, медленно вытекающие с площади. К нему подошел Ковалев, его голос Калинин слышал отчетливо:
— Беда, Михаил Иванович… Комиссар крепости поехал на форты береговой обороны поднимать людей против мятежников. Но у форта Тотлебен его арестовали, боюсь, как бы не отправили в штаб Духонина. От этих башибузуков теперь всего можно ожидать.
— Надо выручить товарища, — с трудом ворочая языком сказал Калинин.
Подошел секретарь райкома партии. Он был без шапки, ветер трепал его черные волосы.
— Я с начальником политотдела крепости пытался собрать коммунистов к штабу. Но не удалось, вся телефонная связь уже в руках мятежников… Нашлось несколько подлецов, примазались к бунтовщикам и подали заявление о выходе из партии… Михаил Иванович, вам надо немедленно покинуть Кронштадт. Мы не имеем права рисковать вашей жизнью.
В стороне, у крейсеров, скороговоркой простучали торопливые ружейные выстрелы. Быстро темнело.
Екатерина Ивановна подошла к брату, всплеснула руками в красных вязаных варежках:
— Миша, да ты едва стоишь на ногах, глаза красные, и лицо все в пятнах… Товарищи, найдите доктора.
— Нашего-то нет. С полчаса большая группа коммунистов отправилась на ораниенбаумский берег, и наш доктор с ними. Стреляли, видимо, им вдогонку, — сказал секретарь райкома.
— Без доктора Михаилу Ивановичу оставаться здесь никак нельзя, — твердо заявила Екатерина Ивановна. — Его немедленно надо отправить в Питер.
Стоило огромных усилий уговорить Калинина выехать из Кронштадта. Товарищи поклялись, что останутся в крепости, выполняя до конца свой партийный долг. Калинин слушал, порою бредил.
В сани сели те же люди, что приехали с ним из Петрограда.
По улицам метался резкий ветер, фонари почти не горели. Жители, боясь насилий и бесчинств, разбежались по домам, попрятались, спустили шторы на окнах или вовсе погасили свет.
На заставе вооруженные солдаты остановили лошадей. Человек в ладной кавалерийской шинели и офицерской фуражке с вогнутым козырьком вызывающим тоном потребовал пропуск.
— Вот так раз, сюда пустили без пропуска, а назад требуете пропуск? — Михаил Иванович, сдерживая негодование, протянул билет члена ВЦИК.
— Эта книжечка здесь недействительна. Нужен пропуск из нашего штаба, — непримиримо сказал начальник караула.
— А где этот ваш штаб? — спросил начальник конвоя Калинина.
— Далеко отсюда… На дредноуте «Петропавловск».
— Вы офицер? — спросил его Калинин.
По тому, как военный приложил перчатку к виску и щелкнул шпорами и еще по каким-то неуловимым признакам Калинин догадался, что перед ним потомственный военный, не одно поколение его предков командовало нижними чинами.
— Да, я поручик, адъютант генерала Козловского.
— Где же сейчас этот генерал? — поинтересовалась Екатерина Ивановна.
— Он в крепости. Ему, как военспецу, ревком предложил возглавить штаб обороны.
Протестовать было бесполезно. Кучер неохотно повернул сани. Кони поплелись шагом.
Вернулись в райком партии. Широкую лестницу, как белый снег, покрывали обрывки бумаг. Взволнованные коммунисты, собравшиеся в помещении, встревожились еще больше, увидев, в каком состоянии Калинин. Обменялись мнениями, каким путем лучше вывезти Михаила Ивановича. Секретарь райкома предложил уйти ночью по льду.
— Не дойдет он, разве вы не видите? — вмешалась в разговор Екатерина Ивановна и прижала ладонь ко лбу брата. — Весь в огне.
— Понесем на руках, — предложил секретарь.
Райком все больше наполнялся коммунистами. Запахло мокрыми шинелями. Задымили папиросами.
Всех мучил один вопрос: что делать?
Ковалев позвонил по телефону на «Петропавловск», вызвал к аппарату Петриченко. С трудом сдерживая гнев, закричал в трубку:
