Вообще-то «хорватская Ривьера», побережье Адриатики, даже в своей наименее фешенебельной части оказалась слишком дорогой для Мюррея. И ему пришлось перебраться в глубь страны, подальше за холмы, в городок, лежащий на довольно засушливой равнине, окруженной пыльными виноградниками и полями подсолнухов и кукурузы. Когда-то здесь были побиты турки, примерно в пятнадцатом веке, и на главной площади городка возвышается монумент в честь этого события. Последнего примечательного события в истории городка. На одной из улиц, ведущих от площади, стояло молодежное общежитие, «Уморни путник» – где какое-то время после прибытия проживал Мюррей.
С тех пор прошло больше года.
Первым человеком, который встретился ему на лестнице в тот первый день, был Ханс-Питер, голландец, весьма давний обитатель общежития.
Очевидно Ханс-Питер, как сразу подумал Мюррей, был распоследним лохом.
Но он стал его единственным другом в те дни.
После возвращения Мюррея из Королевства они проводят вечер в пабе под названием «Джокер». Они сидят на улице, за одним из нескольких столиков под зонтиками с рекламой местной минералки, – и, хотя уже октябрь, сейчас жарко. На Мюррее белые шорты, доходящие ему до колен, открывающие его безволосые ноги с фиолетовыми венами, он в темных офисных носках и больших белых кроссовках. На его мужественном лице выступает пот.
– Шарко, – говорит Ханс-Питер.
Это в его духе – выдать такой очаровательный гамбит для затравки разговора.
Мюррей согласно хмыкает.
Ханс-Питер моложе Мюррея, вероятно, лет на десять – ему, должно быть, сорок с чем-то. Он невероятно высок и очень застенчив.
– Я шитаю, – говорит он, сделав быстрый, как бы вороватый глоток пива, – это все глобальное потепление.
Потеющий Мюррей усмехается:
– Что ты, на хрен, городишь?
– Глобальное потепление, – повторяет Ханс-Питер.
– Что – ты веришь в это?
Ханс-Питер кажется взволнованным, как если бы допустил элементарную ошибку. Он спрашивает:
– Ты в это не веришь?
– А то как же, мать твою, – отвечает Мюррей, вытирая краем белой футболки обильный пот с лица и поправляя очки на носу. – Не говори, что веришь в это.
– Ну… – Ханс-Питер смотрит вниз на свои шлепки. – Я не знаю. Уше октябрь.
Люди едят мороженое. Голуби плещутся в фонтане.
Мюррей продолжает смотреть на него в упор:
– И?
– Ну, – произносит Ханс-Питер не очень уверенно, – это нормально? Эта… эта погода?..
– Нет никаких доказательств глобального потепления, – говорит ему Мюррей.
– Ну, а я думал…
– Нет, блядь, доказательств.
Мюррей снова снимает очки и промокает лицо футболкой. Футболка спереди вся мокрая.
Светлые ресницы Ханса-Питера застенчиво порхают.
– Я думал, – говорит он, – есть доказательства.
Мюррей снова смеется:
– Тебя надули.
Ханс-Питер скромно спрашивает:
– А как ше отшот Штерна?[62]
Мюррей что-то злобно ворчит.
– Там сказано, – не унимается Ханс-Питер, – если не принять мер против выделений…
– Да к чертям собачьим! – кричит Мюррей. – Есть другие отчеты, в которых говорится прямо противоположное.
– Разфе они не проплачены нефтяными компаниями?
Мюррей вздыхает. Подобного дерьма он уже наслушался и больше слушать не намерен. На самом деле Мюррей испытывает неподдельную симпатию к «нефтяным компаниям». Он чувствует каким-то образом, что он с «нефтяными компаниями» на одной стороне. В этом дело – они успешны, они победители в этом мире и потому, несомненно, вызывают злую зависть всяких лохов вроде Ханса-Питера. Посмотрите на него – до сих пор живет в молодежном общежитии. А вот Мюррей, как какая-нибудь гребаная нефтяная компания, занимает хорошо обставленную квартиру на одной из самых элегантных улиц городка эпохи Габсбургов. В его понимании Ханс-Питер проживает здесь за счет голландского эквивалента пособия по безработице, которого тут хватает на лучшую жизнь, чем в Амстердаме, или откуда он там.
– Ты что, не понимаешь, – говорит он, переходя на снисходительный тон для своего недалекого друга, – что это все заговор
– Ты так думаешь? – спрашивает Ханс-Питер.
– Я это знаю, дружок. Они проиграли холодную войну, – объясняет ему Мюррей. – Это их следующий ход. Это же, блядь, очевидно, если подумать.
С его носа срывается объемистая капля пота.
Ханс-Питер не отвечает. Он поворачивается к раскаленной от жары площади. В левом ухе у него маленькая серьга.
– Ишо по одной? – спрашивает он, замечая пустой бокал Мюррея.
– Ну, давай, – ворчит Мюррей.
К его удивлению, после этой, только второй пары бокалов Ханс-Питер извиняется и уходит, оставляя его допивать в одиночку пол-литра «Пана», местного лагера, и скользить взглядом по неожиданно безлюдной площади.
Мюррея удивляет, что у Ханса-Питера нашлись какие-то дела. Их дружбу скрепляет то обстоятельство, что ни один из них
