Но вот проходит два дня. Мы не делали привала, не останавливались для отдыха или перекуса. Мы только лишь шагали и шагали вперёд и вперёд, стремясь к цели – к противнику, который обитал в сердце пустыни. Однако ничего вокруг не менялось. Дилинволь остался далеко позади и скрылся за горизонтом. Вокруг нас – сумрачная пустыня, наполненная тьмой и скверной, из-за которых солнечный свет казался каким-то призрачным. Он вроде бы пробивался к нам через какие-то непонятные тучи, что витали над головой, но в то же самое время мы не ощущали его совсем. Ни тепла, ни силы, ни радости. И, кстати, откуда взялась эта самая туча? Я много раз смотрел на эту пустыню со стороны, однако никогда не видел никаких облаков. А теперь она постоянно висит над нами, как словно наблюдая за каждым из нас. Это сложно признать, однако весь боевой запал куда-то девался. Больше не звучала боевая песнь в голове, а стук латных сапог больше раздражал, чем воодушевлял. На лицах моих соратников до сих пор был очевиден боевой настрой, да вот только легко можно понять, что они прилагают все усилия для того, чтобы удерживать его. Да, теперь не настрой поддерживает их, а, наоборот, они поддерживают его. Мы не хотели идти вперёд, но просто понимали, что надо.
Прошло ещё два дня. Ощущение того, что мы ходим по кругу, становилось не просто острым, но буквально очевидным. Ничего не менялось. Мы словно бы попали в ловушку, и враг просто издевается над нами, чтобы как следует вымотать, а уж потом нанести удар. Где-то среди лерадов уже открыто ходил дух недовольства, который стремился перерасти в восстание. Да и я ощущал, что мне уже невмоготу выдерживать эти испытания. Но, как будто бы этого всего мало, нам стали мерещиться какие-то голоса, словно по этой пустоши бродят противники, которых мы не можем видеть, и они переговариваются друг с другом, чтобы постараться взять нас в кольцо и напасть одновременно. Я поднял глаза к небесам, чтобы взмолиться Сакраарху о дополнительных силах, но, увидев спирально скручивающиеся густые чёрные облака, я потерял всякую мысль и всякую веру. Надеяться было больше не на что и не на кого.
