Я открываю глаза и, наконец, вижу ЕГО. Именно в этот момент я понимаю, как же сильно на самом деле я желал его увидеть — всё это время гонялся бы за ним по углам, ставил бы ловушки, любопытство не давало бы мне спать — если бы не эта пелена, гомункул не скрылся бы от меня. Но я больше не сумасшедший, накачанный, словно таблетками, дурманом, которым он отравлял меня, нет, я вновь такой, каким был всегда — живой, страстный, увлекающийся, и только теперь благодаря этой временной полукоме я понимаю, насколько дорога мне моя реальность — все мои ощущения, и даже эта боль — ведь всё это то, что делает меня собой, это и есть смысл и любовь, ради которой стоит продолжать жить — даже если она безответна, даже если ранит, всё равно, это лучше, чем быть бесчувственным роботом, каким ОН сделал меня.
— Но зачем? — спрашиваю я и смотрю на него.
Он маленький, не больше кота. Стоит перед моим лицом на подушке совершенно голый, сложив руки, смотрит на меня с вызовом. Волосы у него длинные, кожа бледная, с землистым оттенком. Глаза карие — яркие, внимательные. Пожалуй, он похож на своего создателя, но совсем юный, по человеческим меркам ему можно дать лет пятнадцать.
— Спрашиваешь, зачем, даже не познакомившись, — говорит крошечный юноша.
Говорит по-настоящему, а не бубном в моей голове.
— Я Калеб.
— Ну, моё имя тебе известно, — отвечаю я, — думаю, что ты знаешь про меня абсолютно всё. Так всё-таки, зачем?
— Мне не нужно было шума, — объясняет Калеб, — а ты поднял бы шум.
— Пожалуй, да. Но я и теперь могу поднять.
— Нет, — возражает он, — теперь не поднимешь.
Он чем-то расстроен или встревожен — я сразу этого не заметил.
— Что случилось?
— Пойдём.
Мы идём в квартиру соседа, и я вижу на полу, в зале под лестницей (всё-таки она существует) его распростёртое тело, небольшая лужица крови около виска. Почему-то я даже не удивляюсь — вот теперь у меня нет никаких эмоций не из-за гипноза, а просто это было как-то ожидаемо. За период времени отлучения от всех своих привычных реакций я успел привыкнуть к существованию скрытного гомункула, странного деда и других чудес по соседству, а из того, что рассказывал мне старик, практически следовало то, чему я сейчас стал свидетелем.
— Это ты убил его, — говорю я без тени сомнения.
— Извини, — пожимает плечами Калеб, — я не мог допустить смерти своих собратьев.
— Собратьев?
— Сейчас не время, — говорит он, — тебе надо позвонить и вызвать тех, кто всё это уберёт. Скажи, что вы дружили и общались, а сегодня ты услышал грохот и зашёл посмотреть, в чем дело. Скажи, что у старика не все дома, и, если будут спрашивать — что эта лестница никуда не ведёт. Он выстроил её, потому что верил, что сможет подняться по ней на небо. У него по всей квартире латинские книги, их никто читать не умеет, а ты объясни, что он был одержим какой-то средневековой ересью.
Я поднимаю глаза и вижу лестницу, упирающуюся в потолок.
— Но там действительно ничего нет, — говорю я.
— Пока для тебя лучше думать так, — соглашается Калеб, — сейчас делай всё как я сказал и проследи, чтобы никто не поднимался до конца лестницы, а потом вернись к себе домой и жди.
4. Василиски
Хлопоты с похоронами легли на мои плечи, потому что родственников у старика не было, но всё это окупилось с лихвой, когда меня вызвали для оглашения завещания. Оказалось, Пётр оставил всё своё имущество мне.
Всё это время — пару недель хлопот — я не видел Калеба, даже приходя в свою новую квартиру.
Странно, но я не испытываю особой радости.
Стоя у запылившейся лестницы, я смотрю на потолок, в который она упирается. Безумие. Должно быть, вся эта история и вымышленные существа пригрезились мне. В комнате очень душно, и я открываю окно нараспашку.
АНТОН, ТЫ ВНИЗУ?
Я вздрагиваю и останавливаюсь в замешательстве. Голоса в моей голове — ну ладно, это нормально. Всё дело в голосах, нужно всё-таки сходить к врачу. Может быть, мне назначат какие-нибудь таблетки, и эта хрень пройдёт.
А дальше — распахнувшаяся невидимая прежде дверь в потолке, громкие нечеловеческие крики, тотчас же разрушившие тишину, шелест, шум и обрушившиеся сверху существа, похожие на птиц, размером с орла, машущие костлявыми тёмно-серыми перепончатыми, как у летучих мышей, крыльями, с чёрными петушиными головами, вращающие безумными жабьими глазами, и с ними — ворвавшийся в комнату смрад: запах земли, навоза, гнили, химикатов и грязных животных. Затем из проёма в потолке высовывается гомункул и вдруг отчаянно и громко кричит:
— Окно! Закрой скорее! Не выпускай!
Я бросаюсь к окну, но две птицы, размахивая, будто плетями, длинными чешуйчатыми хвостами, уже вылетают наружу. Я захлопываю окно перед клювом у третьей птицы, и та со всего маху врезается в стекло, громко верещит, падает и забивается под батарею.
Улетевшие птицы не взлетают, а пикируют вниз, словно камни, и я с ужасом наблюдаю, как, пролетев девять этажей, они ударяются об асфальт внизу и разлетаются в стороны кусками землистой плоти и чёрных перьев.
— Почему они упали? — спрашиваю я с отчаянием.
