– Это верно ты сказал, – подтвердил енот, – Он сидит и всё записывает в книгу. Что услышали еноты, и что нам нужно сделать.
– Ты что-нибудь знаешь про Раскиных? – спросил человек.
– Конечно. Мы про них всё знаем. Ты тоже Раскин. И это здорово. А то еноты уже было решили, что их уже больше не осталось.
– Остались. Ещё как. И один всё время здесь был. Дядюшка тоже Раскин. Он давно это заслужил.
– А нам он никогда так не говорил.
– Ну ещё бы.
Дрова прогорели, и в комнате стало совсем темно. Язычки пламени, фыркая, озаряли стены и пол слабыми сполохами.
И было что-то ещё. Тихий шорох, еле слышное дыхание, отдалённый гул голосов, собравший в себя нескончаемые воспоминания и долгий ток жизни – две тысячи лет. Этот дом строился на века и на самом деле простоял века. Он должен был стать родным очагом, и до сих пор им остаётся. Надёжный, вечно верный тебе приют, который обнимает тёплыми руками и ласково прижимает к сердцу.
В мозгу отдались шаги – шаги из далёкого прошлого, отзвучавшие навсегда много столетий назад. Шаги Раскиных. Тех, которые ему предшествовали, тех, которым Дядюшка прислуживал со дня их рождения до смертного часа. Его окружала история. Она шелестела занавесками, вилась по половицам, пряталась в углах, с любовью глядела со стен. Живая история, которую чувствуешь нутром, воспринимаешь кожей, – пристальный взгляд давно угасших глаз, вернувшихся из ночи.
«Что, ещё один Раскин? Да ты же пустышка. Выдохлась порода. Разве мы такими были? Последыш».
Иван поёжился:
– Нет, я не последыш, – возразил он, – У меня есть сын.
Но прошлое продолжало:
«Ну и что из того? Сын, говорит. А много ли он стоит, этот сын…»
Раскин вскочил с кресла, оттолкнув Альберта в сторону.
– Нет, это не так! – закричал он, – Мой сын…
И снова опустился в кресло.
Его сын – в лесу, играет луком и стрелами, забавляется.
«Это у него хобби такое», – сказала Марина, прежде чем подняться в Обитель, чтобы после сто лет смотреть сны.
А голоса предков не умолкали:
«Это хобби, а совсем не деятельность. Не профессия. Не насущная необходимость. Просто развлечение, не настоящее занятие, а значит – глупость. Ни то ни сё. В любую минуту бросит, и никто даже не заметит. Это то же самое, как изобретение разных напитков, или писание никому не нужных картин. Что-то вроде переделки комнат с помощью отряда шальных механоров. Вроде составления истории, которая никого не интересует. Вроде игры в индейцев, или дикарей с луком и стрелами. Такое же развлечение, как сочинения длящихся веками снов для людей, которые пресытились жизнью и жаждут вымысла».
Человек сидел в кресле, уставившись в простертую перед ним пустоту, ужасающую, жуткую пустоту, поглотившую и завтра, и все дни. Он рассеянно переплёл пальцы, и большой палец правой руки потер левую.
Альберт подобрался к человеку через озаряемый тусклыми сполохами мрак, оперся передними лапами о его колени и заглянул ему в лицо:
– Повредил руку? – спросил он.
– Что?
– Повредил руку? Ты ее трёшь.
Раскин усмехнулся:
– Да нет, просто бородавки, – он показал их еноту.
– Надо же, и вправду бородавки! – сказал Альберт, – Разве они тебе нужны?
– Нет, – Иван помялся, – Пожалуй, совсем не нужны. Просто никак не соберусь пойти, чтобы мне их свели.
Альберт опустил морду и поводил носом по руке Раскина.
– Вот так, теперь всё – торжествующе произнес он.
– Что – вот так?
– Погляди на них.
Пыхнула обвалившаяся головешка в камине, Иван поднял руку к глазам и присмотрелся.
Нет бородавок. Гладкая, чистая кожа.
Глава 7
Дядюшка стоял во мраке, слушая податливую сонную тишину, которая начинала уступать дом входящим в него теням, отзвукам шагов, эхом давно произнесенных фраз, и бормотанию стен.
Стоило только захотеть, и ночь в один миг превратилась бы в день, освещение переключить очень просто, но старый механор не стал изменять этого. Ему нравилось размышлять в темноте, и он дорожил этими часами, когда спадала пелена настоящего и возвращалось, оживая, прошлое.
Кроме него все остальные спали. Только Бэмс бодрствовал. Ведь механоры никогда не спят. Две тысячи лет бдения, двадцать веков непрерывной деятельности, и сознание не отключалось ни на миг.
«Большой срок,– думал Дядюшка, – Большой даже для механора. Ведь еще до того, как люди спустились в Каверну, почти всех старых механоров деактивировали, можно сказать – умертвили, отдав предпочтение новым моделям. Они больше походили на человека, мягче двигались, лучше говорили, быстрее соображали своим электронным мозгом".
Но Дядюшка остался, потому что он был старым верным помощником, потому что без него усадьба Раскиных не была бы родным очагом.
– Они меня любили, – сказал себе Бэмс.
В этих трёх словах он черпал утешение в мире, где помощник стал предводителем, но остро желал снова помогать своему хозяину.
Стоя у окна, Дядюшка смотрел через двор на толпившиеся по склону черные глыбы дубов. Вокруг сплошной мрак. Ни одного огонька. А ведь когда-то были огни. Тут было много домов, и всюду приветливо лучились окна.
