В этот момент нечто подобное лаю донеслось из Лаборатории. Мне не раз приходилось слышать этот звук за время моей жизни на станции, но я все равно затрудняюсь описать, на что он был похож – предсмертный хрип? стон неведомой боли?
В ночном воздухе тропического леса он звучал отголоском древнего ужаса.
Кляйн что-то сказал негритянке по-немецки. Женщина поднялась и, позвякивая браслетами, побежала к дому. Она что-то крикнула на незнакомом языке, и ей ответил хриплый мужской голос. Через минуту раздался визг, и наступила тишина.
– Это какое-нибудь животное? – спросил я. – Оно, наверное, больно чем-нибудь?
– Попробуй найди здесь здоровое животное, – ответил Кляйн. – Эти негры такие тупые… знаете, как они ловят шимпанзе? Сначала поднимают шум, идут всем племенем, стучат в свои барабаны… загоняют шимпанзе на дерево, потом разводят под ним костер, кидают туда всякую дрянь, пока обезьяны не прыгают вниз, прямо в огонь. Там их молотят дубинами, но, конечно, предпочитают не связываться с крупными особями. И что я получаю в результате? Неполовозрелых шимпанзе-подростков, не годных для серьезных опытов, да еще и покалеченных. – Кляйн фыркнул. – Нет, что ни говори, негры достаются мне в куда лучшем состоянии.
– Вы не боитесь бунта? – спросил я и тут же пожалел о сказанном. Достаточно было посмотреть на этого человека, огромного как гора, излучавшего невиданную силу, чтобы понять: страх ему неведом.
– Бунта? – переспросил Кляйн. – Они не способны на бунт. Я держу их в узде. К каждому народу нужен свой подход. Для немцев, например, главное – разум. Разум и порядок. А для этих африканцев главное – вождь. Сакральная, почти божественная фигура. Один народ, одно племя, один вождь – для них это всё едино. С немцами такой трюк бы не прошел. А эти ниггеры… знаете, что они понимают?
– Силу? – предположил я.
Кляйн расхохотался. В ночной тишине его смех показался мне таким же пугающим, как недавние звуки.
– Нет, – сказал доктор, отсмеявшись, – они понимают только ужас. Надо все время поддерживать в них это чувство – и тогда они будут твоими.
– Но как… – начал я.
– Это очень просто, – сказал Кляйн, – вы еще увидите.
Несмотря на духоту тропической ночи, мурашки поползли у меня по спине. Мне показалось, что ужас, о котором говорил доктор, уже коснулся меня своим дыханием.
Несмотря на целительное действие кифа, приступы малярии то и дело укладывали меня обратно в постель. Обычно весь день я проводил в своей комнате (доктор отдал мне старое здание станции). Еду мне приносила старая карлица-негритянка, чем-то похожая на ежиху Ухти-Тухти из сказок моего детства.
По вечерам, когда жара немного спадала, я сидел вместе с доктором Кляйном на веранде. Чаще всего мы просто молчали, глядя, как дым исчезает в ночной тьме. Иногда Кляйн говорил – и его сильный глухой голос, казалось, заполнял весь лагерь.
– Мы с вами, – говорил он, – выражаем два полюса нынешнего века. Ученый – и журналист. Невероятное стремление проникнуть вглубь, добраться до сути вещей – и поверхностность, возведенная в абсолют. Служение человечеству – и угодливость перед публикой.
– Я мог бы поспорить с вами, доктор Кляйн, – сказал я. – Газетчики тоже стремятся проникнуть вглубь. Мы не угождаем публике – мы открываем людям глаза, вскрываем язвы современного общества.
– Современное общество – одна сплошная язва. Позорный кагал лицемеров, благодаря которым Европа утеряла боевой рыцарственный дух, некогда ей присущий.
– Мне кажется, – попытался возразить я, – Европа утратила боевой дух после Великой войны. Слишком много напрасных жертв, слишком много крови…
– Напрасные жертвы? – фыркнул Кляйн. – Любые жертвы ненапрасны, они закаляют боевой дух живых! Что до войны, то вы, наверное, знаете слова Фрица Габера?
Я, разумеется, кивнул, хотя впервые слышал и эти слова, и фамилию Габер.
– Фриц был великий человек, один из тех, кого я могу с гордостью назвать своими учителями, – продолжал Кляйн, – но здесь он не прав. Мир – это только иллюзия, суть жизни – это война. Бесконечная борьба, воспетая Дарвином. Сильный должен уничтожить слабого, это – категорический императив. Речь не идет о желании или об удовольствии, речь идет о долге.
– Но разве мы не должны стараться сделать войну гуманнее? – спросил я. – Разве не в гуманности смысл эволюции человечества? Красный Крест, Гаагские соглашения, запрет отравляющих газов…
Я тут же пожалел о своих словах. Доктор Кляйн привстал в кресле, глаза его гневно сверкнули:
