И впрямь – вернулся. Они поженились в самом конце сорок пятого. Черно-белые фотографии: молодой отец в военной форме, забинтованная рука на перевязи, молодая смущенная мама в самом обычном платье, с букетом цветов в расфокусе, кажется – роз.
Прошлым летом Маргарет разбирала мамины вещи, нашла старый флакон из-под духов
Наверное, тогда она и поняла, что все-таки поедет в Париж.
Ангелы и камни. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Резные мраморные беседки. Стелы. Колонны. Бронзовые венки.
Лестницы уходят вниз, дорожки бегут по склонам холмов и вдруг обрываются.
Так не похоже на Парквилль, где на ровном зеленом лугу под прямоугольными табличками лежат мама и папа.
Путеводитель говорит, что в 1872 году здесь были расстреляны последние парижские коммунары – Коммуна, как известно, продержалась всего 72 дня. Стена Коммунаров – до сих пор место паломничества левых со всего мира. В юности Маргарет считала себя левой – но не до такой степени, чтобы смотреть на стену, под которой кого-то расстреляли.
О том, что урна с прахом знаменитого анархиста Нестора Махно хранится в местном колумбарии, путеводитель умалчивает. Зато сообщает, что на Пер-Лашез похоронены английский писатель Оскар Уайльд, французский поэт Гийом Аполлинер, французский прозаик Марсель Пруст и американский певец Джим Моррисон.
Из них всех она знает только Моррисона.
Когда Майк первый раз приехал домой из колледжа, он привез с собой пластинку с нежным, почти женским лицом и желтыми буквами на конверте. Днем, пока отец был в мастерской, Майк включил старый проигрыватель – и Маргарет сначала скривилась, было слишком громко, слишком яростно, слишком темно и непонятно, а Майк все подпрыгивал, подпевал, всем видом показывал «ну разве не здорово?!», и только на третьей песне Маргарет наконец улыбнулась, потому что представила, как вот этот юноша с обложки просит у нее еще один поцелуй, прежде чем она уснет, а потом поет про хрустальный корабль и миллион способов прожить свою жизнь – поет, как самую нежную колыбельную на свете.
Только эту песню она и запомнила, а Майк все говорил о прорыве на другую сторону, вратах восприятия, о кельтской мифологии и еще о чем-то, во что она так и не врубилась, тем более что перед этим Майк достал привезенный с собой косяк, и она тоже затянулась пару раз, вдыхая запах незнакомой жизни далеких университетских кампусов, рок-н-ролла и свободной любви.
Она проходит мимо надгробия
Да формально говоря, Уайльд не был геем – в конце XIX века геев называли иначе.
Маргарет проходит по дорожкам Пер-Лашез. Скорбные фигуры с закрытыми лицами. Девушки с обнаженной грудью. Моррисону, должно быть, нравится здесь лежать.
Она спускается по дорожке и думает, как расскажет Майку, что вот побывала на той самой могиле. Майк-то не был в Париже, вообще не был в Европе, хотя зарабатывает куда больше, но все-таки жена и двое детей…
А у нее – только две собаки. Она надеется, что Кэрол не забывает гулять с ними дважды в день.
Ангелы и камни. Кресты, склепы и надгробья.
Мужчины и женщины, мраморные и бронзовые, лежат, глядя в синее парижское небо.
Несколько японских туристов фотографируются на память и отходят. В Японии, значит, тоже слушают Джима Моррисона. Точнее, Джеймса Дугласа Моррисона – Маргарет и не знала, что его так звали.
Под именем – даты жизни и несколько слов на незнакомом языке. Прямоугольник могилы заполнен до краев: цветы, фотографии, мелкие украшения. Словно тот самый корабль, полный тысячью скорбных вздохов.
Маргарет снимает нитку бус и опускает их на землю. Подношение. Дань памяти тому далекому лету.
И тут она замечает косяк.
Большой, в полтора пальца, туго скрученный. Она не курила траву уже лет пятнадцать – Майк женился и перестал, приезжая, уводить на задний двор с неизменным «ну что, сестренка, дунем разок?», а сама она никогда бы не стала покупать наркотики.
Не так уж ей и нравится марихуана, если честно.
Она вертит косяк в руках, потом оглядывается – чисто девчонка в школьном дворе! – и достает из кармашка рюкзака зажигалку.
– Извините, – кто-то трогает за плечо. Маргарет вздрагивает и чуть не роняет окурок.
Волосы до плеч, большие глаза за стеклами очков, рваные джинсы, брезентовый рюкзак за спиной. Совсем молодой парень, лет двадцать с небольшим. Жестом показывает – можно?
