– Всё как обычно, – кивнул Гэри. – Еще Фрейд и Юнг, доказав, что смерть является не врожденным, а благоприобретенным свойством организма, безусловно постулировали, что коллективное бессознательное всегда в курсе планов коллективного неосознанного. Так, вся история про «миллениум баг» – отражение старого страха перед машиной, проявляющегося сегодня как страх перед компьютером, велосипедом или налоговым инспектором. И этот страх неизбежно должен был привести к падению рынка.
– Миллениум бабл, – улыбнулась Тамми. –
Боже мой, какая же она умная! восхитился Гэри, но не подал виду, только просиял, как свеже вычищенная сковорода его бабушки, и восторженно поглядел на жену.
– Какие вы, ребята, умные, – сказал Оливер, которому нечего было скрывать. – Что пузырь лопнет, и так было ясно. Главное – правильно угадать, когда именно. Вы, ученые, смотрите на все с точки зрения вечности – а моим клиентам, простым финансистам, приходится вертеться в нынешнем здесь-и-сейчас.
Впрочем, на нынешнее здесь-и-сейчас грех жаловаться, подумал Гэри. Великолепие местного пейзажа есть безмолвное свидетельство величия божественного интеллекта, которого не знала земля и тем более нынешняя президентская администрация.
– Кроме того, – заметил в ответ на его мысли Оливер, – пальмы хороши тем, что не просят постоянно в долг, как друзья, и не задерживают платежей по счетам, как клиенты.
– Да, старик, – согласился Гэри, – у твоих клиентов тяжелая работа, кто спорит? Роскошные номера в отелях, частные джеты, такая нервотрепка – если бы я жил в подобной роскоши, я бы просто не представлял, до чего жалко мне было бы умирать. Разве что из экономии: если жить вечно, сколько ж денег на все это уйдет?
– Смейся, смейся, – кивнул Оливер. – А потом кто-нибудь из этих финансистов берет два ствола, как Джонатан Краммер, – и кирдык!
Он эффектно – жестом Киану Ривза из «Матрицы» – раскинул руки. Гэри вспомнил: ужасная история, страшней, чем «Иван Грозный» Эйзенштейна. Этот Краммер, крупный инвестор, покончил с собой в прошлом августе, застрелив перед этим жену и детей. В первый день после каникул в Сити-колледже все профессора только об этом и говорили. Вот уж правда: не в деньгах счастье, а в правильной дозировке.
– Это все «прозак», – сказал Гэри. – От него-то и бывают расширенные суициды. И от неудачных браков, конечно.
– Хороший ирландский виски – мой антидепрессант, – ответил Оливер. – А сам как – нет? Я думал, вся нью-йоркская интеллектуальная богема нынче на «прозаке».
– С ней мне никакого «прозака» не надо, – сказал Гэри и глазами показал на жену.
Тамми только улыбнулась.
Омоту выныривает, уцепившись за бортик, подтягивается одним рывком. По пояс высунувшись из воды, легко вылезает из бассейна. Даже не оглядываясь, знает: все сейчас смотрят на нее. Ну да, молодая, красивая, сильная, с фигурой не модели, но спортсменки. Разве что грудь великовата.
И еще – единственная черная у бассейна «Хилтона». Это Омоту тоже знает не оглядываясь.
Она снимает шапочку и встряхивает туго заплетенными косичками. Энергия заплыва все еще переполняет ее: к лежаку она идет, словно по подиуму, – расслабленно и быстро.
Оливер улыбается и приветственно машет: мол, наплавалась? Давай уже к нам!
Для сорокалетнего мужчины неплохо выглядит: три фитнеса в неделю дают себя знать. Плюс утренние пробежки, да еще небось какой-нибудь специальный массаж или чем там продлевают молодость те, у кого есть на это деньги? Впрочем, какая разница: хороший любовник, интересный собеседник, что еще нужно? Про фитнес и пробежки она вспомнила только потому, что рядом лежит забавный Гэри – Оливер сказал «одноклассник», а выглядит на все пятьдесят, если не на пятьдесят пять: лысый, полноватый, сухая кожа в желтоватых веснушках – в молодости, может, было мило, а сейчас выглядят как старческие.
А его Тамми красивая, такая, в стиле Люси Лью. Интересно, думает Омоту, ее за глаза называют презрительно «бананом» – мол, желтая снаружи, белая внутри? Надеюсь, ей все равно – мне-то все равно: я давно не реагирую на свист и оскорбительные окрики черных парней, которые видят меня с белыми мужчинами. Не для того я уехала из Нигерии, чтобы кто-то решал за меня, с кем я буду спать.
Как говорится, Америка – свободная страна.
А эта Тамми, кто она, кстати – китаянка? кореянка? Омоту совсем не различает азиатов. Наверно, Тамми тоже раздражает, что для американцев Азия – как одна страна. Первые годы Омоту приходила в ярость, когда кто-нибудь говорил «у вас в Руанде». Нет, понятно, белому американцу трудно отличить игбо от тутси – но можно хотя бы спросить «вы откуда?», запомнить ответ, а потом посмотреть на карту: от Нигерии до Руанды полторы тысячи миль по прямой, а в реальности – все две.
