Вот так он сидит с закрытыми глазами, а читать…читать уже не получается. Зрение не то. Не помогают ни очки, ни лупа. Да и к чему читать, если потом не можешь вспомнить, что там было пять страниц назад? Не открывать книги, не снимать их с полок, пусть стоят на привычных местах, как солдаты в почетном карауле, затянутые в кожаные ремни, туго застегнутые, навеки закрытые. Когда-то думал, что там, за броней переплетов, теплится отсвет вечности, таится иной, высший мир, чистое наслаждение вне плоти и тела, обещание бессмертия… а теперь и от этих мыслей – только тень, только воспоминание.
Улыбнувшись, он подходит к книжному шкафу и проводит сухими потрескавшимися пальцами по сморщенным корешкам. Прощальное прикосновение, почти рукопожатие.
Голубое до белёсости февральское небо накрыло город, словно еще один синий купол. Под ним, как под колпаком кунсткамеры, прячутся восточные диковины: саманные дома без окон, выложенные лазурной мозаикой ворота мечетей, устремленные ввысь кирпичные минареты… чужие, азиатские люди с бритыми головами, замотанными в чалму, одетые в шелковые халаты, ватные кафтаны, обноски, тряпье, бараньи шкуры. Сквозь эту толпу и идет Леша Зябликов, поручик Гвардии Его Императорского Величества, идет следом за Александром Николаевичем Туркевичем, высоким, крупным мужчиной в мундире полковника российской кавалерии.
Туркевич решительно раздвигает прохожих, толпящихся на
– Вот это, Лёша, их цитадель, – говорит Туркевич. – Там, значит, сидит бухарский эмир, которого мы оставили здесь правителем.
– Я, Александр Николаевич, не понимаю, – говорит Зябликов, – почему мы сюда губернатора не посадим? И гарнизон бы разместить, как в Самарканде!
– А зачем нам здесь, в Бухаре, гарнизон? – спрашивает Туркевич. – Нам что от них нужно? Торговать спокойно – и чтобы англичане сюда не совались. И с тем, и с другим эмир сам справляется. А этими азиатами управлять… эх, тут хлопот не оберешься!
Покинув
– Это, значит, мечеть и медресе, – объясняет Туркевич. – Мечеть – это понятно что, а медресе – это, если по-нашему, будет духовное училище, но, разумеется, для магометан.
Зябликов с умилением глядит на сине-золотые звезды, многоугольники и снежинки… и тут же – надписи на арабском, декоративные, как и остальные узоры. Вот бы показать все это Еве, думает он. Хотя, конечно, Ева в Средней Азии… среди закутанных в платки узбечек и туркменок… трудно вообразить что-нибудь нелепее.
Зябликов поднимает голову, чтобы получше рассмотреть минарет, – и там, в вышине, на восьмиугольной площадке замечает человека с вязанкой сухих веток.
– Кто это? – спрашивает он Туркевича. – Муэдзин? Вроде совсем недавно кричали, рано еще.
– Нет, не муэдзин, – отвечает Туркевич, тоже поглядев вверх. – Это, Лёша, у них так воров наказывают. Сажают на минарет – с тем, что украл, – и пусть все любуются.
– И долго они там?
– Дней десять-двенадцать. Причем неважно, чего украл, – хоть охапку колючек, хоть лепешку, хоть золотое блюдо. Сажают туда, выдерживают положенный срок…
– А кормить-то кормят?
– Нет, не кормят. Зачем? Все равно же потом их оттуда сбрасывают.
– Как сбрасывают? – Зябликов в недоумении переводит взгляд на Туркевича: шутит, что ли?
– Знамо дело как. Пинок под зад – и полетел. Я однажды видел. Мерзкое зрелище: руками машет, кричит, а потом – шмяк! – и всё. В лепешку. Примерно там, где ты стоишь.
Зябликов смотрит под ноги – никаких следов, серо-желтая земля, как везде в Туркестане. В животе что-то завертелось, заскулило, запросилось наружу… он делает глубокий вдох и говорит:
– Вот для этого и надо – эмира сместить и губернатора поставить. Для цивилизации.
– Цивилизация! – Туркевич усмехается в густые усы. – Вон, в твоем Париже, есть цивилизация? А тоже головы на площади рубят, я читал.
– Неправда, – вступается Зябликов за Францию, – уже лет сорок как прекратили. Вы потому и читали, Александр Николаевич, что французы боролись против этого варварства и смогли его победить.
– Ну, всего-то сорок лет, – говорит Туркевич. – Гильотину лет сто назад придумали. А минарету тыща лет небось будет. Традиции. Обычаи. В Азии спешить ни к чему. Поспешишь, как говорится, людей насмешишь. А здесь нельзя, чтоб над тобой смеялись. Так что мы постепенно, помаленьку… вот бухарцы пленных в яму сажать перестали – уже прогресс. Если они, конечно, не врут, насчет ямы-то.
