Быть может, именно поэтому они так и не смогли до конца довериться друг другу. Когда один теряет все, а другой продолжает жить, разве может боль от потери пройти одним лишь довольствием праздного общества, где нет болезней и нет всепроникающего чувства голода, где нет страха перед завтрашним днем? Клаус всегда хорошо понимал Ская, и ему еще ни разу не удавалось обыграть Клауса в игру в шахматы. Дело было не столько в природном таланте или стратегии, скорее, Клаус научился быстро разгадывать ход его мыслей, распознавать чувства через мимику, и после делать свой собственный шаг, приведшего его к выигрышу. Они были вместе с самого детства, но никогда не были настоящими друзьями. Дружба без доверия - ничто. Клаус с самого начала шел к своей цели - победить и отомстить. И самое главное, что он никак не мог винить Клауса в подобном решении. Не исключено, что будь он на его месте, поступил бы иначе. Клаус жил все эти десять лет одним желанием расправы, и это придавало ему сил в усердии в учебе, пристрастии к тренировкам. Если бы Скай был более внимателен, он бы наверняка смог разглядеть в нем неприятеля. Но ведь все участники Турнира враги.
Перед ним предстало другое видение, как крушатся черные башни, распадаясь не камнепадом, а гудроном и нефтью, чернильной волной надвигаясь сверху, из которой выходили уродливые лица, обреченные страданием и старостью. И когда он тонул в раскатах теневых волн, мужчина в пестрых одеждах и бледно-мертвенным ликом, с глазами ограненного рубина, обернулся к нему, улыбаясь. И Скай услышал произнесенные слова, надвигающиеся на него пагубным падением грязных вод. Авель убеждал, что все люди враги. И человек продолжит бороться с подобными себе, пока не останется в одиночестве, затемненном гибелью природы и крахом культуры.
Боль от пулевого ранения расходилась по телу, сплетая нервы к монотонному чувству жара и острой горечи на кончике языка. Бирюзовые глаза Клауса окрасились в малахит, мышцы на руках окрепли, и пальцы с уверенностью нажали на спусковой крючок, когда длинная пуля, окаймленная сфероидными письменами, вылетела из дула.
И тогда Скай распахнул глаза, в неуловимом страхе поднимаясь с сырых простыней в чистой и озаренной светом просторной комнате. Его глаза судорожно бегали, и он не мог сосредоточиться, все еще ощущая острое прикосновение кошмара, прикладывая к лицу ладонь, чтобы попытаться остановить спешащий взгляд на резких линиях руки. И так же быстро, как он очнулся ото сна, он почувствовал резную боль в груди, осторожно прикасаясь к трем ранам, затянутым белой тесьмой с письменами, окрашенными пахучей и сладкой золотой краской. Лекарственное снадобье изготавливали из сочетания редких трав, и в завершении целебный отвар обретал переливающийся красно-янтарный оттенок, и поверх грубой ткани на шелке расписывали целительные заклятия. Вересковые шифоновые занавесы взлетали на сквозняке от распахнутых балконных дверей. В комнате стоял холод, но ему все равно было душно и, он никак не мог нормально отдышаться, убрать сползающую светлую челку с горящего лица. А еще его бил странный озноб, но Скай не сразу поверил чувствам, слишком резвым и неожиданным для него стало возвращение в реальность, он не мог понять, продолжает ли разум пересекать просторы ужасного сновидения. Но дыхание успокаивалось, и, подняв глаза на темноволосого мальчика, лениво раскачивающемся на белом, как лепестки лилии, стуле с высокой резной цветочной спинкой, наблюдающего за ним внимательными глазами притаившегося тигра. По-крайней мере, так ему подумалось в первый раз, когда он лицом к лицу столкнулся с Александром Левингстоном, чей отроческий возраст никак не сочетался с завлекающими темно-серыми глазами. Они были как грозовые тучи или мерно текущими водами тонкой реки, пролегающей между сосновыми деревьями глубоко в лесах, где особо четко слышна тишина, а небесный свет горячих солнечных лучей преображает каждую ветвь. Чистый взор увлекал своей неподдельной серьезностью, открытостью и прозрачностью, как стекло. Заостренный профиль и долговязость фигуры делали его старше, но мягкие линии лица придавали нежности и красоты больше свойственной женщинам, нежели молодым людям его возраста. На нем красовался темный плотный камзол с золотой вышивкой и жемчужными пуговицами, но слишком широковатый в плечах, отчего верхнее одеяние сползало на спину, открывая худощавые линии ключиц. На ушах снаружи ползли золотые драконы с изумрудными когтями и широкими глазницами, вгрызаясь пастью в мочки. Похожие же существа украшали и высокие сапоги из замши, к которым на кожаных застежках прикреплялись небольшие ножи с ручкой в форме головы ящера.