До другой деревни тащились долго. Встречались заготовщикам малые починки, но все они были безлюдны, и взять там было нечего. Проехали и мимо сгоревшего селения, где из снежных наметов сиротливо торчали черные избяные остовы. Запустение сокрушало мужиков, и седобородый угрюмый обозник Ерофей Подеев, качая облезлым меховым колпаком, говорил, что такого разора не помнит он со времен страшного черемисского нашествия, которое случилось лет тридцать назад. По всему югу Нижегородского уезда тогда, по Березополью и Закудемскому стану рыскали буйные орды, сжигая мирские жилища, истребляя людишек. На многие годы давались потом новым поселенцам беспошлинные и безоброчные права на землю, чтобы не зарастали тут диким лесом пустоши. Нещадно подкосило крестьянина и не такое уж давнее голодное лихолетье. И вот сызнова доводилось видеть приметы вымирания и злой порухи. За полдень въехали в большую, разметанную по нагорью со своими гумнами, овинами и сенниками деревню. Увязываясь за обозом, остервенело забрехали собаки. Но, к удивлению путников, они не заметили ни души, а двери всех домов были распахнуты настежь. - Что за диво? - остановив коня и озираясь, озадачился Кузьма. И тут же прямо перед собой увидел свежую, недавно протоптанную стежку. Не успели обозники переговорить меж собой, как оказались окруженными молчаливой толпой мужиков, которые, прихватив топоры и вилы, торопко выбирались из задворных банек и амбарушек, спеша наперехват. Перед Кузьмой встал высокий сухожилый крестьянин с черной острой бородкой, оскалил щербатые зубы и задиристо спросил: - Чьи таки будете? - Нижегородски,- с невозмутимостью ответил Кузьма.- По корма едем. Сенами не богаты? - Не равно разговор ведем. Слазь-ка с лошади, боярин,- усмехнулся перехватчик. Кузьма сметливо глянул на него, слез с коня, которого сразу кто-то ухватил за поводья. Но неопасливый нижегородец и глазом не повел. - Избы-то что выстужаете? - полюбопытствовал он. - Избы-то? А тараканей да блох морозим. Заели, ровно приказные подъячие. Крестьянин внезапно нахмурился. - Одне скотинку нашу почти вчистую свели, а иным сено запонадобилося. Что самим-то останется? - Мы ж к вам по добру, по чести, - как бы повинился не за свои грехи Кузьма. - Высока честь! Слыхал небось байку про некоего честного татя? Не слыхал, так поведаю. Почал, слышь, тать в крестьянску клеть ночью спускаться по верви, а сам рече: "Сниде царь Соломон во ад, и сниде Иона во чрево китово, а я - в клеть крестьянску". - И сыскал на блюде, - не растерявшись, подхватил знакомую притчу Кузьма,калач да рыбу и учал ести, а сам молвит: "Тела Христова примите, источника бессмертного вкусите". - И выбрал тать все из клети, - с насмешливым вызовом глядя прямо в глаза Кузьмы, продолжил высокий, - а сам опять же рече: "Чист сей дом и непорочен..." Крестьянин хитровато сощурился, ожидая, что ему ответит незваный гость, который, как он видел, тоже был не лыком шит. Но Кузьма молчал. В напряженной тишине резко звякнули над головами мужиков вилы о вилы. - Ладно, коли так,- наконец удрученно вздохнул Кузьма,- воля ваша. Все ж напрасно нас татями посчитали. Чай, едину ношу несем, едину государеву повинность... - А ты поведай, кто у нас царь, - сердито крикнули из толпы. - Митрий або Шуйский? - Судить можно всяко,- обернулся на голос Кузьма,- да покамест еще Москва стольный град. И где же быть царю? - Царь тот орел, токмо бесперый да без клюва и когтей! Частым горохом сыпанули дерзкие смешки. И вот уже вся толпа заколыхалась от смеха, кто-то разбойно свистнул, кто-то заулюлюкал. Построжал Кузьма, упрекнул: - Не дело поносить свое для ради чужой корысти. - И то правда, - словно бы поддержал его, а вышло, что съязвил, высокий. Падет камень на горшок - худо горшку, падет горшок на камень - опять же худо горшку. - Истинно,- закивали мужики-насмешники. - К чему клонишь? - не уразумел Кузьма. - А к тому, что царь царю рознь, а поборы едины. - Пущай так,- согласно кивнул головой Кузьма. - Но неужто за отчу землю крепче будет радеть пришлый, чем свой? - Куды уж! Да вот никак не угадам: кто свой, кто чужой. Все стронулося, одне мы на месте с прорехами своими. - А земля и вера наша? - не отступал Кузьма.- Куды они подевалися? Тута они, при нас. За них и надобно держаться, за них и зорителям отпор дать. - Так-то оно так,- сдвинул треух на затылок высокий. - Эх, умна шея без головы,- не скрыл досады Кузьма и обратился к своим.Поворачивай-ка оглобли, ребятушки! - Погодь! - ухватил его за рукав высокий,- Мы тебе открылися, а ты, не чиняся, нам. По-людски и поладим. Погодь! - И через толпу углядев кого нужно, крикнул: - Эй, Микита, сколь у тебя было кошено? - Кошено было, кошено,- согласно закивав головой, но хитря и потому не договаривая, отозвался здоровенный полнолицый мужик в новой шубе с повязанным пониже живота кушаком.- Ежели на заполосках, да на закраинах, да на пожнях-то... - Не криви,- засмеялся высокий.- Чай, не обирают тебя. Сколь, по совести, накосил? - Ежели, - снова начал, замявшись, Микита. - Копен волоковых14 сколь? - как бы осердился высокий. - Да копешек двадесять,- явно прибеднился мужик. - Ай и лукав бес! А ты, Гришуха? - обратился высокий к другому мужику, мрачно сжимающему вилы. - Поболе. Сам ведаешь. - Смекай, каки у нас скрытники,- подморгнул высокий Кузьме.- Нипочем голыми руками не взяти. - И снова обернулся к мужикам: - Поделимся четвертиной, что ль? - Алтына два с денежкой за копну положити надоть,- прикинул тороватый Микита. - И три не грех. Самая ноне цена, по-божески,- встрял в разговор все еще бычившийся Гришуха. - Эх, мужики, не на торгу, чай, - урезонил высокий загалдевших крестьян. - Лошадку обозную за корма оставим,- пообещал Кузьма.- Добрая лошадка, хотя и поранена. С бою-у Павлова острога имали. Толпой подошли к указанной Кузьмой лошадке и, осматривая ее, уже заспорили, кому она нужнее, никто не хотел уступать... Когда обоз, плотно нагруженный сеном, готов был тронуться в обратный путь, высокий подошел к Кузьме. - Не обессудь, мил человек. Надежи у нас ни на кого нету. Сами тут соборно правим. Воевода бы что повелел - наплевали бы. А гроза-то, чую, и нас не минует, зело уж повсюду разбойно. И держатися нам так до поры. - До поры,- тяжело вздохнул Кузьма.
