В договоре было записано: Патриарху, духовенству, синклиту и всем сословиям Московского государства просить короля Сигизмунда, да пожалует им сына своего в цари. Королевичу венчаться от патриарха по древлему обряду. Владиславу-царю чтить святые храмы, иконы, мощи и все духовенство; церковных имений не отнимать, в духовные дела не встревать. В Русии не быть ни латинским, ни других вероисповеданий костелам; жидам не въезжать в Московское государство. Не переменять древних обычаев; приказными и боярами быть одним русским. Поместья и отчимы оставить в неприкосновенности. Основанием гражданского правосудия быть судебнику, коего исправление и дополнение зависит от государя, думы боярской и земской. Государственных преступников казнить единственно по осуждению царя с боярами и людьми думными; без суда боярского никто не лишается ни жизни, ни воли, ни чести. Кто умрет бездетен, имение его отдавать ближним, либо кому он наказал. Доходы государственные остаются прежние, а новых налогов не вводить без согласия бояр. Крестьянам не переходить ни в Литву, ни от господина к господину. Польше и Литве утвердить с Русией вечный мир. Жителей из одного государства в другое не перевозить. Торговле между государствами быть свободной. Королю немедленно вывести войско из всех городов русских Всех пленных освободить без выкупа. Гетману отвести Сапегу и других ляхов от самозванца и вместе с боярами принять меры для истребления злодея. Гетману стоять с войском у Девичьего монастыря и никого из своих не пускать в Москву без дозволения бояр. Марине Мнишек ехать в Польшу и не именоваться государынею московскою. Отправиться великим послам российским к государю Сигизмунду и бить челом, да креститься Владислав в веру греческую. На том и постановили. Бумага все терпит, наипаче благие намерения. Более всех радовался Мстиславский. Жаждал миротворства и обрел его. Любые хлопоты были ему в тягость. Ко всякому властителю прилаживался, ни с одним не враждовал, в,заговоры не мешался и как был почетнейшим среди бояр, так и пребывает. Ему и этого довольно. Зато никто перстом не ткнет с укоризной, на плаху не. поволочет, опалой не пригрозит. Мудрость не в гордыне, покой паче раздора. - Хвала! - поднял Жолкевский свой кубок. И Мстиславский, выпростав вялые пальцы из длинного рукава атласной с золотым шитьем ферязи, тоже потянулся к вину.
Муравчатая гладь Новодевичьего поля заполнялась разным духовным и служилым людом - здесь вершилось совокупное крестоцелование на верность королевичу. Из Москвы с церковными хоругвями да иконами подходили толпы. Польский лагерь выступил сюда весь. Смешались два потока, слились. Разноязычный говор колыхался над полем. Поляки, литовцы, казаки, наемники вольно бродили меж горожанами, завязывали беседы, похлопывали по плечу стрельцов. В куче детей боярских красовался обходительный Маскевич. Он держал в руках чью-то саблю, рассматривал золотые насечки на рукояти, с восторгом нахваливал искусную работу. Но не всех радовало замирение. Не слезая с коней, взирали со стороны на людское скопище польские ротмистры. Беспрестанно язвили Казановский с Фирлеем, надменная усмешка кривила губы Струся. Хмуро глянув на них издали, один посадский заметил другому: - Чую, не учинится добра. Не насытилися волчьи утробы. - Сунутся в Москву - ребра пообломаем,- ответствовал на это его сотоварищ. - И на кой ляд нам нечестивый королевич со своими ляхами? Сущая морока. Ишь что бояре удумали! Призывают чужеземца, своих лиходеев мало. Жиром им башки-то залило. А вор Митрий народ жалеет - вином потчует. Пойдем-ка лучше, брат, в Коломенское, туда подалися нашенские...
