Свежие хоругви вступали в бой. Но сил не хватало. Целые толпы наваливались на рыцарей. В самом лагере и за лагерными обозами, до самой смутной полосы подступающего с противоположной стороны леса, рябило от копий, прапоров и бунчуков.
Самый крепкий строй, самая плотная сотня разомкнулись бы и распались в беспредельном людском множестве. Теперь никто из нападающих не осмеливался пробиться вглубь, хоругви сражались на подступах, оттягивались к полю. Земля была ископычена в пыль, которая клубилась серыми столбами, не успевая оседать. Пылью заволакивало солнце. А оно уже поднялось высоко.
Иссякали силы. Поломаны были копья у гусар, разваливались иссеченные доспехи, кончались заряды. Две наконец-то подвезенные пушки еле успевали отгонять скрытно подбиравшуюся сбоку шведскую пехоту. Вновь и вновь наскакивающие на лагерь хоругви не знали замены и бились уже неохотно, без запала. Только для виду дразняще проносились по краю поля донцы Заруцкого, не находя никакой бреши. В беспрерывных схватках миновало полдня, а Жолкевский не добился ничего.
Неужто он обрекал свои хоругви на истребление? Неужто, видя уже явную неудачу, задумал в полной безнадежности положить всех до единого?
Тщетны были удары по середине и по краям огромного москальского войска. Оно, правда, все еще не оправилось до конца, отбиваясь как придется, на авось. Многие стрелецкие полки безучастно наблюдали за битвой. Молчали неустановленные и брошенные пушки. Порой мнилось, что москалям вовсе было не до схватки в своих каких-то неслаженных передвижениях внутри лагеря и, небрежно отмахиваясь, они хотели только, чтобы их оставили в покое.
Гетман упорно чего-то выжидал, не ведая колебаний.
Неразбериха в москальском лагере обнадеживала Жолкев-ского. Поражение для него было бы непереносимо. Потеря чести – хуже смерти. Круто были сведены его брови, твердо сжат запекшийся рот. Беспрекословным взмахом булавы он отсылал назад посланцев из хоругвей, молящих о подкреплении. У него оставался только один резерв – рота Мартина Казановского. Но он не вводил ее в дело – это пока был не крайний случай.
Рота грудилась у гетмана за спиной в редком осиннике. Сидя на рослых вороных лошадях, в тяжелых латах с громадными крыльями из перьев коршуна маялись в ожидании сигнала отборные удальцы. Упруго подрагивали флюгарки на их длинных копьях. И уже сгибало под тяжелым железом затекшие спины. И уже начинали донимать всадников чащобная духота и занудливый звон налетевшего комарья.
Так и не потеснив москалей, ударные хоругви самовольно отступили на середину поля и стали сбиваться в круг. Съезжались медленно и расслабленно, бросив поводья. Некоторые из гусар даже сдернули темные шлемы, так что непривычной белизной засияли их бритые затылки с всклокоченными мочалками оселедцев. Уже на ходу распуская ремни и кушаки, гусары готовились к долгой передышке.
И тут слитный топот заставил их обернуться. От лагеря к хоругвям мчались два конных крыла. Скакали один вслед другому, напоказ дерзко и разлетисто. Будто вовсе не москальское войско недавно металось и вопило, как глупое стадо, под ударами гусар, а гусары выказали свою немощь и теперь удостоились позорного налета. И от кого? От презренных и битых? Это ли не обида! В единое мгновение плотно сомкнулись хоругви.
Дав для острастки залп, первый ряд преследователей сразу повернул коней: надобно было перезарядить самопалы и уступить место задним, но те замешкались. Дорого им обошлось промедление. Никому не спускали бывалые гусары ратной нерасторопности. Злорадно засвистали они и рванули из ножен сабли. Страшен был их свирепый порыв. Заметавшись в растерянности, оплошники столкнулись с первым рядом и, сминая его, пустились наутек. Выбитые из рук самопалы посыпались под копыта.
Перед лагерем стояла наготове стрелецкая пехота. Ошалевшая конница рухнула прямо на своих стрельцов. Нагоняя ее, гусары беспрепятственно вломились в лагерь.
Маскевич летел среди первых. Недосуг ему было дивиться, что на всем пути спешно расступались москальские полки, избегая боя и нисколько не препятствуя ни своим, ни чужим. И лишь миновав лагерь и еще целых полверсты проскакав в погоне, он наконец пришел в себя от изумления, как неожиданно легко и скоро далась победа. Единым рывком хоругви рассеяли все москальское войско, а своих обидчиков загнали в непролазные чащи. Но изумление было недолгим.
Измотанные кони шатались под гусарами, а сами всадники не в силах были даже оглядеться. Оставив седла, они попадали на землю. Однако через полчаса, отдышавшись, все опять были в седлах. Уверенные в победе, они открыто подъехали к лагерю, но тут их встретили яростной пальбой. Победа оказалась мнимой. Возвращаться пришлось окольно, лесом, и, когда они добрались до гетманского стана, было уже далеко за полдень.
Густело, наливалось предвечерней краснотой солнце. Мягкие порывы ветра сонно ворошили листву. И слух уже привыкал к легким умиротворяющим звукам: спокойному посапыванию лошадей, пьющих воду, звону уздечек, шелестящим шагам по траве, тихому говору. Как будто и не было недавней жестокой сечи.
