— Да, маэстро! — шепчет Каспар Коцинь. — Невозможно работать. Сил нет. Господин Зингер объявил, что по карточкам вместо и так уж крохотного кусочка мяса с сегодняшнего дня будут выдавать крупу. Я уже целую неделю хожу раздутый как шар, а вы еще требуете, чтобы все это я вложил в один аккорд. Пожалуйста, прошу вас — разрешите два.
Аристид Даугавиетис бросает страдальческий взгляд на своего трубача.
— И ты, Брут… Ладно! Что до меня, так пусть будет два. Но чтобы получилось спарафучиле!
— А что это такое — спарафучиле? — удивляется Каспар.
— Если ты не понимаешь, что такое спарафучиле, то нам не о чем разговаривать… К вечеру сделаешь?
— К вечеру сделаю! — обещает консультант, кланяется и выходит в коридор, где на шаткий диван бессильно опустилась Анна Каренина.
— Анна, Анна… — в отчаянии спрашивает Вронский, — ты больна?
— Милый… я чувствую… во мне зреет, — шепчет страдалица.
— Не может быть, — взволнованно говорит Вронский.
(Старый Анскин думает, что это от каши…)
В театре идет лихорадочная работа. Репетируют повсюду: на сцене, в подвале, в фойе и — как вы сами видели — в коридоре. Надо оправдать выданные работникам театра карточки UK. Они освобождают от призыва в армию.
«В конце июня у половины актеров отобрали UK. Что же будет дальше?» Эта мысль гнетет Аристида Даугавиетиса. В столь плачевном состоянии театр Аполло Новус не находился еще никогда.
Не теряет надежды только правая рука режиссера Элеонора Бока. Она на свой страх и риск готовит постановку «Анны Карениной».
Из кабинета выходит Даугавиетис, какое-то время наблюдает, потом говорит:
— «Каренину» не разрешат. Чего ради вы напрасно стараетесь?
— Как бы не так! — говорит Элеонора Бока. — Когда воронов шуганут, мы эту пьесу поставим.
— Каких воронов шуганут? — спрашивает словно из-под земли выросший Зингер. Он неслышно вошел через открытую дверь фойе.
— Обоих старых актеров, — поясняет Даугавиетис. — Вы, администратор, почти развалили ансамбль. Остались одни старые вороны, пенсионеры и чахоточные. На что я могу рассчитывать с этими старыми воронами, что у них осталось?
— Любовь к отечеству, патриотизм остался! — заявляет господин Зингер. — Осталась любовь к добру.
Любовь к добру неизменно приводит к Широну. Там они сидят и пьянствуют, пока не придет им в голову перебраться в Мурмуйжу, а помощнику режиссера придется идти и упрашивать, чтобы они вернулись репетировать «Двенадцатую ночь».
Господин Зингер удовлетворенно посмеивается: старые вороны ему пригодились… Они помогали мутить воду. У каждого сотрудника, который начинал не нравиться администратору, тот мог тут же отобрать карточку UK и отправить беднягу на фронт, подобное право Зингеру было дано. Таким способом он очистил театр от всех советских активистов и мопровцев 1940 года, еще укрывавшихся в коллективе благодаря авторитету Аристида Даугавиетиса.
— Нечего их жалеть, они заслужили того, чтобы им подстроили пакость, — радовался Зингер. — Пусть понюхают пороху. Долго они будут помнить свой МОПР!
— Как! Вы не помните Яниса Царствонебесного? Ну уж это черт знает что. Он же в буфете работал, в театре Аполло Новус. Обером, как тогда говорили. Белую куртку носил. А в июне сорокового года, под другим именем — Небесный Иван Небодорович, — кассу взаимопомощи для официантов организовал, кожанку носил и красный галстук. И впрямь не помните? А я помню. Теперь он зовется Иоганном Химмельрейхом и является владельцем Малого Верманского — обер-директором. Ходит в зеленой тирольской шляпенке, в кожаных штанишках, а к лацкану пиджака прикалывает что-то вроде зеркальца или брошечки с физией усатого Гитлера. В националистскую партию вступил, здравствуйте пожалуйста!
Пустил эту шутку по кругу у Широна, в теплой компании первый ворон Юхансон, а второй ворон Эрманис стал громко прыскать со смеху. Третий ворон поднял полный бокал и, рукой отбивая такт, запел:
— За это тоже выпить гоже! — Так звучал конец баховского хорала «Wachet auf, ruft uns die Stimme», поэтому все трое встали. Старые чертяки решили, что пора перебираться в Малый Верманский к знаменитому буфетчику. Там они потребуют Радебергера, истинно немецкого пива. Надо двинуть туда, ей-богу, надо двинуть!
— О деньгах нечего толковать. Денег нет, Краа! — говорит первый ворон.
— Царствонебесный отпустит в долг, голову могу прозакладывать, Кра, Кра! — отзывается второй.
