— Делов-то вчера натворили! — радостно сообщила коридорная утром, когда Калитин подсчитывал симптомы пресловутого синдрома. — Чего это вас, молодых, совет не берет?
Добавила добрая женщина горького, не пожалела. Только вышла, появилась вчерашняя девчонка, гневная — глядит укоризненно и с презрением.
В смурные утра прораб любил вспоминать стихи. Натянув брюки, он растворил окно, откашлялся и продекламировал:
— Эрот — старый бабник! — крикнул Калитин единственному слушателю — кочегару котельной. — Можно продолжать?
— Поливай, чучело! — отозвался тот. — Думаешь, мало я тут наслушался и нагляделся?
— Слова перепиши, — служитель котлов и манометров сплюнул черным сгустком.
— Ты моей профориентации не касайся, шмель гималайский! — обиделся почему-то угольщик.
— И как не стыдно? — спросили за спиной.
Калитин чуть не выпал в окно. В дверях стояла живая вчерашняя подружка.
— Слушай, — предложила она. — Меня зовут Уля. Если у тебя есть права, мы можем на мотоцикле покататься.
Сначала они заехали на ипподром. В прохладной конюшне пахло свежими опилками, камфорой, комбикормовой пылью. В крайней крошечной комнате плотный старик возился со сбруей.
— Привет патриархам-шорникам! — Калитин полной грудью дышал запахами детства, и даже старик памятен вроде был.
— Что? — рявкнул дед. — Кричи в ухо! Я глухой!
— Сколько лет настучало, дедушка? — заорал Калитин так, что в денниках забеспокоились кони.
— Обширно, — взгляд патриарха стал лаковым, ломким на свету. — Девяносто первый, как ни кинь!
Над трибунами заурчал динамик. Малый в радиорубке запустил древнюю пластинку:
— Красивая у тебя была жена? — вставила между гнусавыми перепадами песни Уля.
Вопрос, заметно было, дался ей нелегко. Все девчонки интересуются этим, знал Калитин, одна раньше, другая позже. Верно, он рождается с женщиной и сидит в ней крепко, как пырей на обочине дороги.
— У нее не было больших иллюзий насчет меня, — только и ответил отдыхающий прораб.
На его взгляд, затевалась новая история. Неловко было, но высчитывалось. Да, запои кончились, хаос в душе пройдет, уже тает помаленьку. И все старое покажется дурным, подброшенным со зла сном. Наступит ясность бытия и движения. Но и другое тут же подсказывалось. Не осилить было другого, повторного душевного испытания, он-то слишком знал себя. Так и решил — не надо больше искушаться. И еще закрадывалась подлая мысль о зря потраченной жизни, прямо втаптывала в тоску. Все метания, тревоги, алкогольные празднества с дружками обезножили прежние душевные порывы, лишили чего-то главного. Но что это было за главное тогда и что есть сейчас — надо было еще обдумать. Надо было уйти сейчас от суеты бытия. А то, что затевалось с девушкой, тоже было суетой. И не нужно было в новой жизни Калитина. Он знал, что и так прожил в рассрочку почти половину земного своего времени, и торопился найти ответ, как выплатить все это, зная — кому.
Все эти неотвязные мысли не мог выдуть сильный встречный ветер. Калитин любил скорую езду, и, припав к рулю, он наслаждался преодолением пусть районного, но пространства. В три часа на магистраль с проселка вырвался ревущий «КрАЗ». Калитин повернул рукоять до предела, думал проскочить раньше. За его спиной удивленно вздохнула девушка. И Калитину показалось, что с тихим толчком из его груди вышел такой же вялый стон, но не от боли, потому что ее не было. Вся боль ушла в негромкий удивленный вскрик о страшном и ненужном.
В совершенной тишине белые июльские поля неспешно соединились с белым небом без облаков, черная магистраль круто ушла в небо, и конец ее торчал, обрываясь в пустоте, будто ее строили и вдруг бросили. Линии электропередачи, впаянные в бетон, ожили и извивались. Из земли выбегали квадратные птицы с алебастровыми глазами провидцев и нечестиво и резко кричали. Девушка медленно проплыла над ним, раскинув руки и улыбаясь.
