Состав дернулся. Лохматый постоял и неожиданно вспрыгнул в следующий вагон — Женин.
Витька, по пояс высунувшись из вагона, соображал, как ему перелезть к девушке, — что там у того парня на уме? На миг представил себе — такое в кино видел, — как лезет лохматый обниматься, почувствовал болезненный испуг девушки. Он заорал и стукнул кулаком по пульману.
Влезть на крышу вагона — дело пустяковое оказалось, с легкостью гуттаперчевого мальчика это сделал. Зато пролезть с крыши в маленькое окно было совершенно невозможно, но справедливость и злость помогли. Состав лязгал стальными конечностями и сочленениями, тепловоз ревел низким басом, предупреждая кого-то о смертельной опасности, железная крыша вагона лихорадочно тряслась, будто ее хотели сорвать и ударить на полной скорости о маринованные адской смесью шпалы. Витька помаленьку сполз вниз головой к краю вагона, но как ни старался, не мог заглянуть в окно. Колеса на равнодушных стыках отбивали веселый ритм буги-вуги. «Тук-тук-тук вагончики», — подумал Витька.
— Эй! — крикнул Витька в окно. — Живые есть? — Крепко, так, что побелели суставы, он ухватился за ребристое покрытие пульмана и сползал вниз, нащупывая ногами провал окна. И вдруг с ужасом почувствовал, что промахнулся, что висит сейчас над смертью своей, потому что не было опоры под ногами, и теперь только бы достало сил подтянуться на руках повыше, лечь на крышу, чтобы жилы не рвались на руках, но вагон неумолимо стряхивал с себя слабое человеческое тело. Руки оцепенели и все больше слабели, да он не хотел страха испытывать, не желал — надо было хоть краем ранта зацепиться за неровность вагонной доски.
И тут Витька почувствовал, что его крепко схватили за ноги, он с трудом разжал пальцы, его еще раз перехватили и мигом втянули внутрь. Лохматый стоял на кипе сена — высоко, почти вровень с окном, и дул на ободранную до крови руку.
— Там еще кто-нибудь из архангельской стражи? — крикнул он сквозь лязг. — Не поезд, а цирк какой-то!
Витька не отвечал, лизал пересохшие губы. Отходил помаленьку. И только теперь все внутри у него мелко, неуправляемо плясало — корчило.
— Ха-ха-ха! — лохматый опрокинулся на сено. — Вот почему ты здесь! Будешь бить — бей в глаз, не порть шкуры!
Витька не отвечал на провокационные выкрики, прицеливался: за тот ужас, за дурость свою да на всякий случай.
— Брось — было бы из-за чего! — примирительно сказал парень. — На свадьбе, понимаешь, загудел, пиджак утопил сдуру!
Как только состав остановился, парень выскочил, не прощаясь. Мелькнула через минуту белая его рубашка и пропала в бревнах.
— Смотри, портсигар оставил, — сказала Женя. — Спасибо, что пришел. Боялась я чего-то… Иди сюда, Витюша, — позвала она в полутьме.
Витька сидел не шевелясь, боясь понять, что может произойти сейчас. Кто-то искусными руками рвал в нем ненужную уже, бесформенную пелену детства, которая только мешала, сковывала теперь, особенно после всего, что произошло, да и должно было произойти, а он все еще топтался в смятении у начала, одновременно страшась потерять привычное с утробы матери состояние согласия с миром, приданое его с первого крика на плоской земле, и подчиняясь неумолимому, жестокому в справедливости бегу времени, родовым обязанностям мужчины, — да, теперь он должен поступать как взрослый — все время, всю жизнь, и страшно было еще оторваться от теплой спасительной пуповины незнания, а тут еще жесткий остов соломы впился в спину, и надо было освободиться…
Над уснувшей тайгой прокричал длинный технологический гудок тепловоза.
В загородный ресторан вошли, как демократы, в чем были — в свитерах, в слегка стоптанных башмаках, в гордом стеснении. Взяли заливное с хреном и большой графин.
— Дух праздности унылой — вот кто подстрекает тебя. Не поддавайся на фальшивку, — уговаривал дядя Толя.
— Переведу тексты, чтобы мудрость народная понятнее стала, — тыча вилкой в осторожную петрушку, сосредоточивался на деталях Данчутка. — Поймут люди — полюбят.
— Не через уши это понимают! — осаживал паренька архивариус. — Новое и старое через душу к нам вламывается. Ухо-то и услышит, а душа вдруг да промолчит.
— Можно потише беседовать? — поинтересовался тихо официант — это уже к Дану.
Гуков увлекся — натура была такая. Стал кричать о любви к народу, о просвещении народа. Когда им счет принесли наконец, он запретил дяде платить, калькулятор требовал, потом норовил настоящий английский бокс показать и чуть-чуть каратэ. Пока дядя расплачивался, Дана вывели сильно, но на улице он снова к дяде пристал:
— Берем бутылку на спор! Так. Ты берешь — я два стакана на себя беру. Идем в подворотню и там строго кон-фе-ди-ци-аль-но выпиваю бутыль «коленвала»!
— Братан день рождения отмечал, — уговаривал за углом дядя Толя таксиста. — Чуточку перебрал, но надо домой его доставить по адресу.
— Хоть в республику Принсипи, — ответствовал зрелый водитель. — На счетчике лишь бы настучало и чуть сверху.
В машине Дан спал, как ребенок. Мужики так и втащили его, сонного, на второй этаж.
