Я и реактор чувствовал. Есть в его гудении тревожные нотки или нет. Там все органы чувств шли в дело. Сперва запах. Входишь в отсек, обязательно понюхай воздух. Не должно быть ничего раздражающего. Воздух на вкус попробовал – вроде норма. Потом звуки. Ничего постороннего. Теперь посиди рядом с прибором, глаза закрой – как тебе, ничего не давит? Здоровый прибор не давит. Больной – очень давит.
Я спал и знал, в каком отсеке какая группа УРМ в каком режиме работает.
С К-3 так же. Ее не зря «Катюшей» называли. Только с лаской работала. Иначе – хоть тресни. Открывай инструкцию и читай, а там – «замените предохранитель», «промойте», «смените фильтр» – да черта с два!
Пока не поздороваешься, не работает. И на разных лодках – разные машины. У каждой свой характер. Покладистый, безотказный или вздорный, заносчивый.
Такие дела.
Подводники – товар штучный. Из десяти командиров только один настоящий.
Иногда просыпаюсь и не могу понять, где я. А самый глубокий сон – это когда я спрашиваю себя при пробуждении: кто я?
Однажды на ПКЗ, я тогда лейтенантом был, заперся в каюте после обеда. Прилег в койку, лежу, не сплю, все слышу, и вдруг такая тяжесть навалилась – не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, а потом ощущаю себя висящим над собой же, лежащим. Причем тот, лежащий, воспринимается как вещь, пальто, – навязчивая неуклюжая тяжесть. Мысль – наконец-то, здорово-то как, все могу, легкий, могу лететь, радостно. Потом в дверь постучали, и я как-то вошел сам в себя. С тех пор смерти не страшусь.
Утренний рассказ моего сына: «Родился я не здесь. Далеко отсюда. В глубинах Вселенной. Иду по коридору, там еще свет впереди, а в конце его – матка. Она меня и родила. Как, впрочем, и всех остальных. Кто без слов не может – люди, кто может – животные. Я захожу в магазин: родителей выбирать. Говорю: «Мне эту маму», – мне говорят: «Тысяча долларов», – я: «Чего так дешево?» – мне отвечают: «А у нас, если добрый человек, то дешево стоит, а если злой, то дорого. Все наоборот».
Я: «А папу – этого», – мне: «Этот – две с половиной», -
«Что, злой?» – «Нет, просто дороже».
Письмо Жойдика:
«Ну и теперь о «Минске». Вообще-то 10-я ОПЭСК – это самое дебильное место службы в Приморье. Поселок Тихоокеанский (Шкотово-17), а ныне – город Фокино, ставший городом после того, как практически все корабли продали, 4-ю флотилию подводных лодок уничтожили, и все жители разъехались, – совершеннейшая клоака. Единственное кафе, где пьяные военнослужащие любых рангов снимают женщин и бьют друг другу и гражданскому населению морды, – вот и все развлечение. От Владивостока два часа на автобусе. И вот он – Техас. Еще полчаса – и залив Стрелок, бухта Разбойник, где все это хозяйство и базировалось.
Я проторчал на «Минске» месяц на корабельной практике в 1986-м году. Левый заряжающий носовой артиллерийской башни. Я там был-то раза три, а так – приборки и попытки выбраться на палубу, используя систему маркировки шпангоутов, чему я научился на исходе практики. 1 500 человек экипаж. Что-то порядка 11 палуб и двух платформы. От гиропоста до мостика идти 20 минут спокойным ходом.
Силовая установка – паровые котлы типа КВН. Как только даешь реверс – он дается, но вся установка просто выгорает. И ремонт. В «Дальзаводе» он стоял по два года, напичканный крысами, и перегораживал полбухты Золотой Рог. Высота борта – 15 метров.
Как-то был случай. Я на спасателе к нему подходил, моряка искали – упал за борт. А чего его искать? 15 метров – не шутка. Во Владивостоке пирса для него не было. Выгоняли в Амурский залив на «яшку» (якорная стоянка), там и стоял по 4 месяца подряд, глаза мозолил местным жителям.
А еще мы на нем в Северную Корею ходили… Максимальный ход – 12 узлов. Все трясется так, что предметы трудно различать.
И, тем не менее, ТАКР – тяжелый авианесущий крейсер проекта 1147.
Закончили мы переход в Приморье на утилизацию, с Камчатки в Большой Камень. Ну, в Камень очередь лет на сто, так что поставили нас в базу 4-й ФлПЛ, в бухту Павловского или, попросту, Павловск.