Но ведь невозможно писать рассказы восемь часов в сутки. Не графоман я. Зайдешь в курилку, поговоришь о культе личности, обсудишь с Карченко «Материалы по делу антисоветского право-троцкистского блока» — вот и день прошел. Печорин Григорий Александрович тоже служил в каком-то департаменте, хоть и считался лишним человеком. Завидую я ему — имел он три тысячи душ, а у меня нет и одной.
Скоро конец этому, скоро выгонят меня отсюда вон. И в мерцающую даль прошлого уйдет волшебный мир p-n-p переходов, изумительного железа с блестящими ручками, нужного стране больше хлеба. Без меня отраслевая наука сделает шаг, нет, большой скачок вперед, создав еще более блестящие, более электрические приборы и стенды, в которых электроны будут бежать со скоростью на 50% больше запланированной и на 70% больше, чем в прошлой пятилетке. Начальник сектора вытащит из сейфа «Иллюстрированную энциклопедию садовода», которую я обещал продать на черном рынке, если он не будет платить мне прогресс.
А я? Что будет со мной, что будет с моим ангелом и с моей жаждой? Багров, убийца Столыпина, сказал на суде: «Мне совершенно все равно, съем ли я еще 2000 котлет в своей жизни или не съем». Он был неправ. Смерть ничем не лучше жизни.
Очень трудно, не будучи Арцыбашевым, оправдывать существование такого человека, как я. Очень трудно, будучи Арцыбашевым, оправдывать существование такого человека, как я. Однако, вопреки элементарной логике, я продолжаю существовать. Это один из малоизвестных парадоксов Эйнштейна. Чёрт, если помните, спрашивал Ивана Карамазова: «Веришь ли ты хоть на тысячную долю в то, что я существую?» Иван колебался, хотя видел чёрта воочию и разговаривал с ним битый час. Сейчас люди готовы поверить во что угодно и здороваются со мной за руку.
Начальник отдела кадров вызвала меня к себе и сказала: «Вы уволены». Она была такая бледная, что я обеспокоенно заметил: «Что с вами, на вас лица нет».
После увольнения я ездил в поездах. Русский, жизнь посвятивший поэзам, вольготнее чувствует себя в поездах. Там чай, там сахар, там маются и меняются люди. Иной раз и выпьешь, иной раз приедешь куда-нибудь, поживешь там какое-то время, пока не убедишься, что все идет по-прежнему, что люди те же, что Нева богата невской водой — и снова в путь.
За Полярным кругом тело оттираешь морозным воздухом и крепким первачом, там люди без пятен на лицах, там можно любить любить.
Но возвращаешься, выдумывая себе какой-нибудь повод, да и зажился уже, нечего людям голову морочить.
«Целуй же, целуй меня крепче. Хорошо тебе живется? Полное взаимопонимание с мужем? Ты — ему, он — тебе. Не нужен тебе больше никто? Нет, кошку твою любимую я не трону. Снимай это быстрей, не тяни, ведь я сумасшедший.»
Возвращаешься, чтобы упасть в грязь лицом.
Федька — умойся грязью.
А пока — поезд.
Эта девочка зашла в купе под утро, и вот она читает, и вот она в окно смотрит, на елки глядит. Я просыпаюсь, я вижу сон ее, я все забываю, даже чего не помнил никогда. Ей тринадцать, я говорю с ней о том, что приходит в голову, мимо ходят девки с глазами, девки с задами, девки с грудями, девки с задами, грудями и глазами, они смотрят, они оборачиваются, они спотыкаются и спрашивают ножи, они спрашивают карты и просят закурить, они прислоняются к стенке, выпятив грудь, они умолкают, они хрипят, а я говорю с той девочкой о лесе, слушаю, как она рассказывает о любимом дереве, о красивом олене. Она не берет белье, она засыпает, я даю ей подушку, я укрываю ее собственным ее пальто, ибо отказалась от одеяла она, дремлет на полке она, пахнет сосной.
Приходят люди с сумками, говорят о продуктах, потом съедают сказанное, переваривают говоренное и съеденное, включают в дальнейший процесс сказанное, говоренное, съеденное и переваренное.
Я говорю им «да», говорю им «нет», ем их яйца и пью их чай и смотрю на девочку. Лишь бы они не трогали ее, не включали ее в свой процесс.
«Девочку надо разбудить, может, она голодная», — говорит упитанная тетка. «Она только что заснула, — говорю я, — она ела». И глаза тетки снова перемещаются на колбасу.
И вот уходят люди с сумками, унося свои сумки и исчезая в снегу.
А поезд идет в северной мгле, и девочка покачивается в такт его движению.
Она просыпается, за окном — темь.
«Доброе утро», — говорю я.
Ей выходить. Пусть у нее всегда будет доброе утро — днем, вечером и в Полярную ночь.
Я пишу ей адрес. То место, где я жил целую неделю.
«Зачем? — краснеет она. — Хорошо, я напишу».
Я знаю, что дом тот сгорит или взорвется, что меня выгонят оттуда сразу же, что письмо не дойдет.
Она уходит, и я ухожу вместе с ней.
А человек без адреса, человек-нейтрино продолжает ехать в пустом и холодном купе, преодолевая пустое и холодное пространство, вовремя закрыв сердечный клапан. Его ждут новые горизонты и новые города, а также времена года, разнообразные, словно люди.