Калифорния полностью

«Живут как скоты. Дерутся много… Ты когда в магазин пойдешь?»

«Зачем?»

«За сигаретами».

«У тебя что, уже кончились?»

«Вчера тебе говорила — принеси, сегодня».

«Ну, иду, иду». Одеваюсь и выхожу на улицу, так как знаю, что в противном случае она найдет себе окурок в подъезде.

Тем временем в квартире звонит телефон. Бабушка поднимает трубку.

«Кто? Маруся?.. Ничего. Игорек ничего. Не работает. Не знаю. Не знаю. За молоком? Пошлю завтра… Придет… А — в колхоз пойдет, коров пасти… Да, пусть погуляет. Пусть погуляет пока. Я ведь его больше всех люблю».

Поскольку выбранная мной тема есть лишь конечная цель этих заметок, их пункт прибытия, позвольте путешествовать вдоль дороги не спеша, оглядываясь по сторонам и расспрашивая встретившихся путников о расположенных впереди городах и диковинах. Я избрал не самолет и даже не поезд, о мой спутник неслучайный, я путешествую пешком — не столько для того, чтобы добраться до желанных выводов, сколько для того, чтобы получить удовольствие от пути.

От кино видеоискусству досталось беспорядочное и фатальное наследство — хаос метафор и скрытых смыслов, аллегорий, за которыми скрыты, однако, некоторые моральные истины.

Перед нами сейчас огромная фильмотека, из которой можно извлечь все что угодно — и мужскую фигуру, затерявшуюся у горизонта, вверившуюся морской стихии, и длинную вереницу беженцев, спускающихся с гор, и смену времен года, и таинственный туркменский обряд.

Так трудно пользоваться фактами, так легко их собирать! Д'Аламбер не зря предлагал в конце каждого века делать выборку фактов, а остальные сжигать. Эти миллионы километров пленки можно воспринимать как груду хлама, но какое-то почти религиозное чувство говорит мне, что посредством кино в мир проник особый род света, и мир этот никогда уже не будет прежним.

Кажется, последний магический луч кино зажег светильник нового искусства, которое уничтожит пропасть между долгом и красотой, нравственностью и культурой.

Кино умерло, лишенное веры в себя, но кино имеет историю, философию и бессмертие.

Видеоискусству же пока не присуще никаких свойств, кроме бесконечной самовлюбленности. Непрерывность чистого изображения не рождает, однако, даже «эффекта реальности» — единственного, на что это «телевизионное искусство» могло бы претендовать. Иначе и быть не может, ибо заранее предполагается, что «в силу какого-то особого положения живое не может быть значимым, и наоборот» (Барт).

Существует ли способ, не нарушив спонтанности и непрерывности, сделать изображение значимым, т.е. превратить видео в искусство? Видится два таких способа. Первый мы легко обнаружим, если обратимся к практике немонтажного кино. Стараясь как можно меньше пользоваться монтажом, мы придем к принципу последовательной съемки, когда сцены снимаются в порядке строгой очередности. Это накладывает на процесс создания фильма определенные ограничения, что уже означает потенциальное присутствие Искусства. Однако, используя исключительно аллегорический принцип, т.е. все те метафоры и скрытые смыслы, мы через какое-то время снова рискуем сделать фильм легкой добычей однозначных толкований, т.е. впасть в ту самую скуку, от которой погибло кино.

Ведь одно дело эзопов язык, обусловленный врожденным страхом каторги. Другое дело, когда черно-белая съемка якобы означает документальность, стая ворон над запущенным кладбищем призвана вызвать у меня навязчивые мысли о силе судьбы, а обязательная сцена омовения голой девушки в пруду заменяет собой явление утренней зари.

В лучшем случае автор складывает из метафор историю, которая всегда может быть рассказана проще или не рассказана вовсе. Но чаще всего сами эти аллегории и являются целью.

«Я не считаю, что каждая басня должна иметь мораль… мерцание уличного фонаря символизирует одиночество, ящик мусора — цивилизацию, преследование гангстера — поиски бога… Нет, в нашей истории вы не отыщете иносказаний, и, если здесь и дают ненароком кому-то пинок, смею вас заверить — пинок этот лишен символики и бьет по той цели, в какую метил» (Рене Клер).

Фильм можно рассматривать или как произведение искусства, чья конечная цель лежит вне его, навязана ему извне, или же как организм, в самом себе содержащий закон собственного развития и совершенствующийся лишь тем, что он остается самим собой. Если мы примем первую, можно сказать, теологическую точку зрения, мы будем постоянно подвергаться опасности упасть в бездну какого-либо априорного заключения, и попадем туда, откуда уже нет возврата.

Аллегорический принцип — это универсальная отмычка к любому произведению  искусства, часто применяемая адептами консерватизма, когда классическое искусство находится в осаде. Стыдно перед Шекспиром, когда его драмы критики представляют куском перепутанных проводов — надо только концы найти. И Гамлет у них то импотент, то революционер, то сумасшедший (у кого что болит).