Степан Лукич отворил дверь и они ступили во двор усадьбы. Тотчас же залаяла привязанная на цепь огромная густошерстная собака, но быстро успокоилась, узнав, видно, Шергина.
От ворот к дому вела дорожка, усыпанная мелким каменьем и обсаженная по бокам садовыми деревьями и кустами.
Хозяин сей городской усадьбы Артемий Иванович Ряшкин встретил гостей, стоя на высоком крыльце под резной кровлей и с такими же резными балясинами и, казалось, что давно поджидал их. Он был в безрукавке с песцовым мехом, надетой поверх синей рубахи-косоворотки и в широких штанах тёмного сукна, заправленных в яловые сапоги с напуском поверх голенищ.
— Милости просим, гости дорогие. Давно поджидаю тебя, Степан Лукич, — протягивая руку своему приказчику, заговорил Артемий Иваныч.
— Дорога ныне трудна была, вот и запоздались. Ты уж, Артемий Иваныч, не серчай.
— Да ясно, что не по зимнему ходу шли. Понимаю ведь. Однако беспокоился. Как же без этого… А это кто с тобой? Что за молодец? — кивнул Ряшкин на стоявшего позади Шергина Ивана Кускова.
— А это будет земляк твой, Артемий Иваныч. Из самой твоей родной Тотьмы.
— Да ну? — удивился Ряшкин. — И чей же ты будешь?
— Иван Александров сын Кусков, — ответствовал хозяину дома молодой земляк.
— Он звания мещанского, — добавил Шергин, — но к нашей коммерческой части тяготение имеет.
— Знавал, знавал я в Тотьме Кусковых, известный род, — сказал Артемий Иваныч и протянул Ивану руку. — Ну, а чего мы тут стоим-то? Милости прошу в мой дом, там и поговорим обо всём, потолкуем.
Через сени с широкими светлыми половицами все прошли сразу в большую половину дома, где был уже накрыт стол с парящим самоваром и стоявшим на верхней конфорке фарфоровым расписным чайником.
У стола хлопотала хозяйка и, увидев входивших гостей, поклонилась им:
— Милости просим. Проходите, гости дорогие.
— Благодарствуем, Марья Егоровна, — поклонился в ответ Степан Лукич. — Как поживаешь? Здорова ли?
— Да пока Бог милует. С помощью Божией живы-здоровы.
— Ну и слава Богу за всё, — сказал Шергин и первым стал креститься на висевшие в красном углу иконы. Все тоже перекрестились, а Артемий Иваныч, прочитав неспешно «Отче наш», пригласил гостей за стол, а когда выпили по стопке крепкой домашней настойки за удачный торговый вояж и сегодняшнюю встречу, то заговорил первым.
— Ну, и как там ныне в Устюге Великом ярмарка? Удалась ли? Много ли торговых гостей приезжало, Степан Лукич?
— Люда торгового нынче много было, Артемий Иваныч. Ведь в это время туда ходить из ближних краёв легче лёгкого. Мои земляки-архангелогородцы по Северной Двине, вологжане по Сухоне, костромичи, ярославцы и галичане, да с Вятки купцы по своим рекам, волокам и дорогам. А про Тотьму и ближние города да деревни так и говорить нечего.
— С товаром нашим как управился?
— А всё добро сделал, Артемий Иваныч… Своим землякам бруски и точила продал, да чай китайский, а у них взял гужей моржовых, слюду оконничную, хмеля кипы. Потом у вологжан да галичан бечевы судовые взял, кипы льна, сети неводные, овчины, мыло, да мелочь разную… Всё это мне вот Иван помог сговорить и сторговать. Как завтра товар уложим, я тебе записи отдам.
Хоть и ходила в народе поговорка, что «прикащик — рубль в ящик, а пятак за сапог», Артемий Иваныч своему приказчику доверял, а Степан Лукич давно уже своего дела не имел.
— А ендову привёз? — спросил Ряшкин.
— А то как же, Артемий Иваныч. Заказ я твой исполнил. Хороша ендова: широкая, медная с рыльцем… Думаю, что тебе любо будет квас да пиво пить… А вот гвоздей судовых взять пришлось только тысячу штук — везти тяжело. Но я заказал у кузнецов тамошних в Устюге еще четыре тысячи. К зимней пушной ярмарке обещали сделать.
— Добро, коли так, — сказал довольный докладом своего приказчика хозяин. — А на пушную ярмарку в Устюг я, может, и сам соберусь. Да и в Тотьме побывать охота. Как там она? Чем люди занимаются? — спросил Кускова Ряшкин.
— Да Тотьма все та же, вроде. Много людей варничным делом заняты, соль добывают, рыбу ловят, торгуют. Многие тотьмичи купецким делом промышляют.
— Так ведь и раньше так было. Другого такого города, где бы столько народу купеческого звания было, я больше нигде не встречал. Даже бабы, помню, и те в купечество записывались.
— А ныне там у нас дошло до того, что в купеческом звании людей женского пола более, нежели мужского.
Кусков говорил правду. В тот год было именно так: в Тотьме из пятьсот человек купеческого звания больше половины было женского пола.
— Вон оно как? — удивился Ряшкин. — Выходит, что все люди в Тотьме к купеческому делу причастны, ежели по семьям считать.
— Почти так, — согласно кивнул Кусков. — Только не все они, конечно, в Тотьме живут. Очень многие, как и вы, сюда в Сибирь ушли.
