Меня, протестующую, выволокли из главного здания крепости вместе с моей сестрой, неумолчно кричащей о том, что это я все затеяла и всех погубила. Бессердечная стерва! Еще в детстве, наблюдая за тем, как Пина плетет свои интриги и ради гребня отправляет бедную рабыню под кнут и на невольничий рынок, я думала, что связь между нами, детьми одной матери, неразрывна. Я верила, что, сколько бы судьба ни насылала на нас бед, мы всегда будем держаться вместе и помогать друг другу. Я даже пыталась облегчить Агриппине жизнь, неустанно уговаривая брата расторгнуть ее брак с отвратительным Агенобарбом. Для меня семья была важнее всего остального, в том числе важнее моих крепнущих отношений с мужем, а Пина предала меня так же, как предала нашего брата. Ей удалось то, что не удалось Сеяну и Тиберию, – рассорить детей Германика. Только трое из нас пережили убийства и болезни, но теперь Калигула не хотел нас видеть и испытывал к нам такую жгучую ненависть, которой я не могла раньше представить.
Три дня Калигула раздумывал над тем, как поступить с нами. Мы с Агриппиной все это время томились в темнице в Ара-Убиоруме. Первую ночь я не сомкнула глаз и сидела, замерзшая и опустошенная, пока не стих писк летучих мышей под сводами камеры и не запели жаворонки. С Агриппиной мы не обменялись ни единым словом с тех пор, как заперли дверь.
На заре первого дня после конца света мы наконец заговорили, но лучше бы продолжали молчать.
– Почему? – спросила я, когда сумела свести все к одному слову.
Агриппина, которая до того притворялась спящей, приоткрыла один глаз и уставилась на меня неподвижным недобрым взглядом.
– Скажи мне почему, – повторила я мертвым голосом, таким же мертвым, какими вскоре будем и мы, как мне казалось.
– Самосохранение, – коротко ответила она.
– Что?
– Я почти убедила его в том, что это ты все придумала. Видела по его глазам. Был момент, когда я могла спастись, подсунув ему тебя. Но Гай умен. Из всех нас он самый умный – после меня, конечно.
– Как ты могла предать свою семью? – не понимала я. – Я же не делала тебе ничего плохого и не желала зла. Мы же были сестрами. Одной семьей.
– Мы по-прежнему сестры и одна семья, – фыркнула Агриппина. – Но семья, Ливилла, вовсе не такая крепкая связь, как тебе кажется. Наша семья распадается уже долгие годы. Начиная со смерти отца нити, связывающие нас, гнили и истончались. На что-то их хватало, а на что-то нет. Теперь у меня своя семья, и она превыше всего.
Я наморщила лоб:
– Твой супруг – животное.
Тут моя сестра рассмеялась холодным, неприятным смехом:
– Агенобарб? Он глупец. Идиот. И его время, его полезность уже в прошлом. Я говорю о сыне. О моем маленьком Нероне.
– О твоем маленьком Агенобарбе, – поправила я, вспомнив счастливого лепечущего малыша, которого на время нашей поездки на север оставили с кормилицами в Таррацине.
– Нерона, – повторила она каким-то странным тоном, – я никогда не буду называть именем, данным ему при рождении. Он – мой маленький Нерон. Он – моя причина. Он – моя семья. И я предам брата и сестру, и убью мужа, и растерзаю богов, если это необходимо для того, чтобы надеть на моего мальчика императорский пурпур.
Меня пробрала дрожь.
– Есть же другие способы.
– Нет! – отрезала Агриппина. – Нет никаких других способов. И у тебя нет сына, поэтому тебе не понять. Ты так же бесплодна, как эта корова Лоллия, а без собственных детей ты не можешь даже представить, насколько сильна в матери потребность защищать и обеспечивать свое дитя. И Август, и Тиберий обезумели от горя по умершим детям, и то же самое едва не случилось с нашим братом на Капри. Вот как много значит родительская любовь. Ты можешь льстить себе по простоте душевной, будто семья – это все, но только пока сама не станешь матерью. Да я бы предавала тебя снова и снова, я бы обескровила вас с братом до последней капли, лишь бы обеспечить будущее моего маленького Нерона.
– Теперь у него не будет будущего, – бесстрастно заметила я.
– Не будь же такой наивной! – вспылила Агриппина. – Ты простушка и не умеешь продумывать ходы. Калигула накажет и тебя, и меня за то, что было сделано, но я умна. Я выжду, сколько потребуется, и, помяни мои слова, это не конец для меня и моего мальчика. Пока я дышу, я продолжу строить будущее сына. А когда я выпутаюсь каким-то образом из нынешнего затруднения, то приеду за своим малышом и снова обниму его.
Тогда я умолкла, обдумывая ее слова. Трудно было поверить им, и в то же время невозможно оспорить. Сначала я хотела выцарапать сестре глаза и вырвать ее лживый язык, но, несмотря на обуревавший меня гнев, понимала, что Пина сильнее меня и куда хитрее. Даже если я сумею одолеть ее, она все равно повернет все к своей выгоде, а меня поколотят стражники. Следующие три дня мы так и сидели по разным углам крошечной камеры и молчали, бросая друг на друга ненавидящие взгляды. За дверь нас выпускали только для похода в уборную, кормили нас регулярно и сытно, однако после долгого отсутствия ко мне вновь вернулись ночные кошмары. Кошмары, от которых я просыпалась в холодном поту.
