Калигула полностью

По правде сказать, я и сама не была в восторге от предстоящего путешествия по грозному проливу. Однако я понимала, что и так живу уже дольше предназначенного мне срока. Смерть может явиться в любой день, когда вдруг пожелает император. Если этого еще и не произошло, то лишь из-за старых друзей, которые заставили Калигулу временно позабыть о нашем с Агриппиной существовании. А вот солдаты в соседних палатках прекрасно помнили о том, что мы здесь: из моего шатра каждую ночь слышались вопли, от которых волосы вставали дыбом. Это воображаемые лезвия пронзали мое затерявшееся в сновидении тело и проливали иллюзорную кровь. Я кричала, металась и просыпалась вся мокрая от пота.

Ослепительные, выжигающие глаз сполохи красного и белого постепенно сливаются в багровый купол. Словно клинки, его пронзают сияющие лучи римского солнца. Мир под этим куполом отвратительно алый, и солнечный свет колет и рубит его своими острыми мечами.

Издалека все еще слышен рев толпы.

Я шагаю медленно, спокойно.

На меня нисходит странная апатия, чувствую себя утлой лодкой на бурных волнах моря отчаяния, которое всегда со мной, темное и бескрайнее, грозящее поглотить. Однако неожиданно все меняется. В бесстрастный покой моего ума врываются новые эмоции… неистовые, пугающие.

Внезапный страх. Шок. Даже ужас. Этого не может быть!

Моя рука взмывает, чтобы отвести невидимую угрозу. Нет! Вокруг только самые близкие. Это невозможно. Подобные угрозы исходят от врагов, не от друзей.

Блеск металла. В меня летит голубая норикская сталь, подсвеченная вездесущим ядовитым багрянцем. Я отшатываюсь, и лезвие, которое искало мое горло, утыкается в кость.

Агония. Всплески боли и паники. В это невозможно поверить… Я в ужасе!

Где-то на десятый день лагерной жизни меня впервые после Лугдуна навестил Виниций. При виде его я не сдержала чувств и обиженно спросила, где он так долго пропадал. И только после этого заметила, что муж выглядит измученным, а под глазами у него мешки, словно спит он немногим лучше, чем я. Супруг извинился, но предупредил, что его визиты и в дальнейшем будут редкими. Каждый час, что даровали ему боги, он сейчас отдавал императору, пытаясь вернуть Калигулу на путь, коим гордился бы наш отец, и отвлечь от восточных монархов, которые неустанно склоняли его к империи совершенно иного рода, чем нынешняя.

Виниций рассказал о том, что произошло за то время, пока мы не виделись, хотя мне кажется, мое сообщение о настроениях в армии было куда более важным, чем принесенные им вести.

Еще два дня прошли в тягостном молчании. Я продолжала прислушиваться к растущему недовольству вокруг нашего шатра. Иногда ветер уносил шепот дальше, чем следовало. Каждые несколько часов до меня долетали новые обрывки беспокойных разговоров:

– …и центурионы пошли с этим куда – к трибуну!

– …может, сумеем дотянуть до тех пор, когда уже будет поздно переправляться через море.

– …застали, когда он клялся выстроить Нептуну алтарь, если корабль императора потонет. Бедняге конец.

– …считаю, самое время заявить о наших правах.

Потом наступило утро, когда я вновь увидела Калигулу. Солнце только что встало, и роса еще испарялась с земли рваными облачками.

Я выглянула из нашей тюрьмы, чтобы попросить стражников принести нам свежей воды. Хорошо был виден короткий ряд одинаковых палаток, ведущий к месту сбора двух легионов. Располагался он неподалеку от шатров командиров. Калигула восседал на Иницитате, при нем были Виниций и Агриппа, а также Гальба, с которым мы прибыли в Ара-Убиорум в прошлом году, и еще два легата. За ними выстроилась центурия преторианцев и чуть меньший по количеству, но не менее грозный отряд его германских телохранителей. Все вместе они выглядели как боевое соединение, не как свита, сопровождающая императора.

– Где ваши центурионы? – заревел Гай на ближайшие палатки.